Из Астрахани на Кавказ часть 4

* * *

Июля 29 . Ночь прошла покойно, только одни часовые, окликающие друг друга, и эхо гор, громко повторяющее их голоса, нарушали безмолвие природы. Когда же поутру ударили зарю, то казалось, будто тысячи барабанов гремели во всех окрестностях.

Взявши в конвой казаков, мы поехали в Ананур . Дорога точно такая же, как и от Кайшаура, т.е. по обеим сторонам беспрерывно идут горы и леса, большою частию фруктовые; но ни жилищ, ни признаков обитаемости нигде не видно. Нельзя, однако же, думать, чтобы страна прелестная была всегда добычею запустения; даже есть древние свидетели, подтверждающие сию мысль, — это каменные башни и руины, выглядывающие в некоторых местах из чащи леса или приметные на утесах. Они молчат и будто сетуют, что пережили все современное!

Воздух, начиная от самой Кайшаурской горы, чем далее, тем теплее.

Ананур , недавно упраздненный город, по скату крутой горы разделяется на две части: верхнюю занимает большая церковь, окруженная высокою из диких камней стеною, которая, вероятно, имела некогда значение цитадели; а нижняя состоит из обывательских жилищ, кои вырыты все в земле и ограждены также каменною полуразвалившеюся стеною, примкнутою к первой.

Проезжающие останавливаются отсюда в полуверсте в нарочно устроенном домике, там, где содержится казаками пост. Покамест кормили лошадей, я был в городе и искал домов, расхаживая по их кровлям! Не встретив ни одного человека, не видя никакого строения и находясь между могильных признаков землянок, я сначала подумал, что зашел ошибкою на кладбище; но к счастью один из жителей, которых по справедливости можно назвать живыми покойниками, явясь на поверхность земную, рассеял мое заблуждение. Так живут здесь люди, и такие были города! Мне хотелось посмотреть церковь, и грузин повел меня наверх к отверстию стены, сделанному рукою времени, сквозь которое маленькая тропинка указала вход в заросший травою замок. Хищные птицы, встревоженные нашими шагами, выпархивали из-под ног и ясно давали знать, что спокойствие сих священных мест редко нарушается приходящими к алтарю, что подтвердил и проводник мой. Внутренность храма соответствует величественной наружности. Жаль только, что в нем нет приличного украшения, нет полу и стены проникнуты сыростью.

Здесь, расставшись с Арагвою, резвою и приятною сестрой свирепого Трека, поворотили мы вправо против течения другой небольшой речки, на которой в трех верстах построен новый обширный каменный карантин. Далее дорога лежит чрез высокие и во многих местах обработанные горы до уездного городка Душета , года два тому учрежденного из деревни вместо Ананура.

Утомленное однообразием гор зрение около Душета в первый раз по выезде из Владикавказа встречает гладкие поля и рощи. В предместьях зеленеют развесистые деревья грецких орехов. Самый город походит на червячка, который, оставляя оболочку свою, превращается в красивую бабочку: жалкие землянки исчезают пред изрядными домиками. Внутри есть из дикого камня крепость и близ нее два кирпичных гостиных двора. Все с первого взгляда уверяет, что этот городок в стране, где прежде в целые веки ничто не достигало совершенства, получил существование под благодетельным покровительством России.

В Душете остановились мы ночевать, и я заснул с приятною мечтою увидеть завтра столицу Грузии.

* * *

Июля 30 . Проехавши от Душета верст 10, очутились мы опять на берегу Арагвы, за которой следовали до Горцискальского поста, где, взяв казачьих лошадей и конвой, спешили в Тифлис. Грузию, как Аравию, можно делить на счастливую и каменистую, или бесплодную: последняя начинается от Гарцискала, заставляя чувствовать всю силу солнечного зноя.

В 4 или 5 верстах от Гарцискала Арагва впадает в Куру . Тут среди едва приметных развалин стоит каменная соборная церковь, единственный памятник бывшей здесь грузинской столицы Мцхета, обратившейся в бедную деревушку из нескольких землянок! Сооружение сей церкви относится к временам принятия грузинами веры христианской, и виновница сей спасительной эпохи Св. Нина, пришедшая из Константинополя, имела здесь пребывание. Здесь же хранится сделанный ею из виноградных лоз и перевязанный ее волосами крест, который почитался за величайшую святыню и князем грузинским поднесен и мператору Александру I , прибывшему в Москву для коронации.

Остатки Мцхета красноречиво говорят, что на земле все исчезает, кроме — святой добродетели!

Недалеко отсюда (версты за 3) переправились мы на правый берег Куры по каменному мосту, который поддерживается вместо столба выходящею из реки скалою, и находится под покровительством небольшой с отверстиями для выстрелов башни. Построение его приписывают римлянам. 18

Кура имеет ширины до 20 сажен, глубока и, сжатая утесами, течет быстро, но величаво. Левый берег ее менее горист, нежели правый, на котором скалы тянутся грядою, и особливо при слиянии Арагвы высоки и остры, почему место сие называется Девис-намуклари , т.е. Чертово колено. Дорога от моста извивается по самому берегу, имея с одной стороны реку, а с другой — крутые возвышения, которые оканчиваются, не доезжая Тифлиса верст за семь, и город открывается ниже, там, где скалы, начинаясь вновь, заключают его в ущелье.

Полагая Тифлис в числе первоклассных губернских городов, кои, как, например: Казань, Ярославль, Нижний Новгород, Тверь и проч. издалека приветствуют своею красою, — я не ощутил никакого удовольствия при взгляде на унылую его панораму. До сего одна мысль увидеть Тифлис, главный закавказский город, утешала меня, но теперь обольщения ее исчезли, как надежда, — часто неверный наш путеводитель!

Без всякого любопытства приближался я к Тифлису и, верстах в 3 или 4 переправясь чрез ручей Веру , длинным глинистым оврагом ехал в город, где вместе с Н. В. и В. П. остановился в квартире г. генерал-адъютанта военного губернатора И.М. Сипягина. Здесь благосклонность его превосходительства и приветливость окружающих его несколько рассеяли грусть мою — следствие первых впечатлений.

Город разделяется рекою Курою на две половины: главная из них на правой стороне, меньшая (называемая Авлабор ) — на левой. Вид его вообще странен: дома с плоскими кровлями, лежащие по покатости горы к правому берегу реки, кажутся неоконченными и слитыми в одну массу каменьев. Но, рассматривая все вблизи, встречаешься изредка с превосходными зданиями, каковы дом г. главнокомандующего, дом князя Мадашова, дом гражданского губернатора и немногие другие, а равно новый азиятский караван-сарай. Собравши их в одно место, можно бы составить образчик Петербурга, но здесь они рассеяны и теряются между безобразным зодчеством азиятскго вкуса.

Пробывши в Тифлисе только пять дней (1, 2, 3, 4, 5 ч.), я не имел времени заниматься ни местными историческими подробностями, ни наблюдением нравов и смотрел на все мимоходом ; а потому успел заметить, как в картине, одни главные черты, бросающиеся в глаза, именно: 1) остатки древней крепостной стены, которые, как змеиный состав, изгибаются с южной стороны над городом по каменистой горе и прилегают к реке; 2) четвероугольную Царскую площадь, правильностью своею и фасадами окружающих ее домов служащую лучшим украшением города; 3) дом главнокомандующего, имеющий счастливое положение на возвышении, с которого можно обозревать весь город. Пред домом сим стоял грозный ряд осадных орудий, во всей готовности громить стены Эриванские; 4) площадь, занимаемую домами губернаторским и Верховного грузинского правительства, из которых последний едва ли не первый построенный русскими; 5) гостиный двор, состоящий из двух линий лавок и достопримечательный своею темнотою; ибо пространство между лавок покрыто кровлею, так что покупатели, находя здесь вечные сумерки , должны рисковать при выборе товаров в отношении к доброте и даже к цвету их; 6) минеральные горячие воды, подобные кавказским, с тою разницею, что над ними существуют древние каменные бани, в которых нельзя однако же наслаждаться тою негою, какою обыкновенно славятся бани восточных народов: воздух под каменными сводами сыр и холоден, что чувствительно и неприятно особенно для купающихся в горячих ваннах, устроенных туг же на полу около стен. Кроме сего, вода, выходя из ванн и разливаясь по полу между каменных плит, порождает плесень и наполняет все отделения бани чрезвычайно дурным запахом. Впрочем, предания говорят, что Тифлис началом и существованием своим обязан единственно сим водам; 7) деревянный мост чрез реку Куру (которая имеет более 50 сажен ширины), открывающий набережные виды, и 8) на Авлабаре цитадель, выстроенную против моста над рекою на неприступном со стороны ее утесе, и далее по отлогим возвышениям — прекрасные казармы и госпитали.

Улицы в городе неправильны и столь тесны, что два экипажа с трудом могут разъезжаться; около гостиного двора наполнены они множеством разного рода азиятцев, мешающихся с ослами: сии животные заменяют здесь лошадей и экипажи, то есть телеги и тому подобное. Грузинки покойно сидят или расхаживают на плоских кровлях домов. Мне сказывали, что у них первый признак почетности и счастья состоит в том, чтоб ничего не делать.

Для летних прогулок внутри города есть два сада, напоминающие о зелени: первый при доме г. главнокомандующего и другой при бывшей госпитали, которая обращена теперь в квартиру военного губернатора. Зимою же бывают благородные собрания, и тифлисские дамы с восторгом рассказывают о блеске и шумности сих собраний в прошедшую зиму, т.е. когда находился здесь сводный гвардейский полк.

Содержание в Тифлисе и дорого, и недостаточно. Недавно поселенная здесь колония виртембергцев облегчает еще ныне способы продовольствия, доставляя белый, хотя весьма посредственный и необыкновенного (сладковатого) вкуса хлеб, чухонское масло, картофель (вводимый ими только в употребление), поваренные растения и т.п. Природные жители употребляют пищу более из царства прозябаемых; но каково для истинного русака, который, любя по-молодецки трудиться и кушать, не найдет здесь ни ржаного хлеба, ни каши, ни холодного квасу и многих других потребностей, не выключая и облегчающей бремя трудов нашего богатырского народа — горелки?

По приезде моем сюда в первую ночь получив род чесотки, которой подвергаются все новички и которую обыкновенно приписывают каким-то кусающим мошкам, до того мелким, что их нельзя видеть, я считал первым долгом осведомиться, каким образом должно обезопасить свое здоровье в климате для мня новом и, следовательно, требующем некоторой предосторожности; однако же, к сожалению, ни из слов жителей, ни из советов врачей, не мог извлечь на сей случай положительных правил: ибо один говорил, что здесь отнюдь не надобно пить вин и водки, другой, напротив, уверял, что это необходимо; многие утверждали, что здесь вредно обременять желудок пищею и особенно тяжелою, например, мясом и проч., а в то же время другие запрещали быть с тощим желудком! Такие противоположности послужили только к увеличению моего недоумения, и я признал за лучшее и ближайшее к всегдашним собственным правилам: во-первых, не пить ничего, кроме воды, из реки Куры 19 , и, во-вторых, соблюдать самую строгую диету. Будучи непоколебим в сем намерении, я не изменял оному и во время обеда, данного в одном из значительных здешних домов, где гостеприимный хозяин желал показать всю возможную роскошь и в доказательство того, между прочим, из большой кружки, переходившей из рук в руки, угощал всех бывших за столом какою-то жидкостью, которую у нас на Руси назвали бы бурдою, а здесь называли пивом. Шампанское, обильно пенившееся в бокалах, по-видимому, не столько, казалось, интересовало присутствовавших, как сие мнимое пиво, и хозяин с видом вполне удовлетворенного самолюбия открыл секрет, что оно приготовлено колонистом. Мечтая о благословенной России и машинально отказываясь от подаваемых блюд, я неожиданно услышал над правым ухом моим громкое слово: «это телятина!» и произнесенное офисиянтом с таким выражением, которое показывало величайшее его удивление, и даже испугало меня. После сего, подумав, что тифлисская телятина то же, что птичье молоко, я взял ее, но нашел весьма обыкновенною. «Что же значит это удивление и восклицание в честь телятины?» — спрашивал я соседей моих, и на другой уже день хозяин, нарочно завлеченный в разговор, сказав, что вчерась заплатил за четвертую долю теленка четыре рубля серебром, разогнал мрак моего неведения.

К числу дорогих вещей принадлежат здесь и дрова; они из мелкого леса — и продавались ныне в летнее время по 4 рубли серебром воз.

Зато ситцы, полотна, сукна и другие товары, привозимые Черным морем, весьма дешевы.

Более всего неприятными кажутся здешние расчеты денежного курса. Меняешь ли 25 рублевую ассигнацию на серебро, дают его, считая каждый рубль в 4 рубли, но тут же что-нибудь покупаешь и рубль принимают в 3 рубли! — Кто не хочет ничего терять от курса, тот должен привезти с собою деньги медью, которая одна сохраняет настоящую свою ценность. Кроме российской монеты обращаются в Грузии серебряные деньги грузинские , имеющие равную величину и цену с нашими двугривенниками и гривенниками; они называются абазы и полуабазы , для чекана коих учрежден здесь Монетный двор.

Н.М. Сипягин, недавно сюда прибывший, успел приобрести всеобщую любовь и уважение. Деятельность его неутомима: он занимается беспрестанно, так что, несмотря на короткость летних ночей, в четыре часа утра кабинет его отворен для имеющих в нем надобность, и никто не отходит от него, не получив справедливого удовлетворения, не на словах только, как в других местах случается, а на самом деле. Благотворения его бедным, и попечения об устройстве города и просвещении вверенного ему края неизъяснимы. Как усладительно видеть людей по заслугам государю и отчеству, по глубокому уму и по редким душевным качествам истинно знаменитых! Это оттого, что они встречаются редко. Его превосходительство пригласил мня служить при его особе, и я почел бы за счастье иметь такого начальника; но когда посмотрел на синюю отдаленность гор, за которыми оставалось все драгоценнейшее для мня в мире, тогда сердце мое сильно затрепетало и требовало пожертвовать ему лестными видами. 20

* * *

Июля 6 . Сего дня поутру выехали мы из Тифлиса. Некоторые находящиеся при генерале Сипягине чиновники, проводили нас за ручей Веру и радовались, что хотя на несколько сажен, были ближе к России, где каждый имел родных и друзей. Простившись с ними, и без всякого замечательного приключения прибыв в Гарцискал обедать, окончили мы нынешний день самым неприятным образом: Н. В., почувствовав еще в Гарцискале легкий озноб, на дороге к Душету сильно занемог; должно было спешить, но усталые лошади наши не могли скоро бежать; между тем шел проливной дождь, и в таком положении при подъеме от Арагвы в гору среди густого леса и крутых глубоких оврагов застигла нас чрезмерно темная ночь. Мы потеряли дорогу и, не видя даже друг друга, на каждом шагу страшились или упасть в глубину, или встретить другое какое-нибудь общество, а вскоре и лошади совершенно остановились; причем, к большему огорчению, открылось, что человек мой, всегда трезвый и исправный, будто нарочно на этот раз в гарцискальском духане 21 неосторожно утоливши жажду свою спиртуозным веществом, отстал в ночном мраке от экипажей. Я никогда не был так встревожен как в сии минуты и тысячу раз раскаивался, что, уважив просьбу двух данных нам в конвой казаков, позволил им преждевременно возвратиться; ибо они теперь могли бы быть полезны. К счастью нашему версты за три в стороне была грузинская деревушка; там мелькнул огонек, и кучер наш после долгого отсутствия привез в фонаре благодетельный светильник, при посредстве коего человек мой отыскан погруженным в объятия морфея на краю одной крутизны, так близко к падению, что фуражка, свалившаяся с головы его, сделалась невозвратною жертвою. Тот же светильник показал нам путь, и кортеж наш с беспрестанными остановками имел верст 10 печальное шествие. Наконец, от Душета приносился уже к нам ветром лай собак, пленяющий заблудившегося или запоздалого путника более гармонического концерта; но мы все еще были игралищем судьбы: огонь в фонаре погас, и дорога опять исчезла! отыскивая ее ощупью, я очень уколол себе какою-то травою руку и, вообразив что укушен тарантулом, или скорпионом, или фалангою, коими здешняя сторона изобильна, оставался в отчаянии до самого приезда в город, где, добравшись до квартиры, бросил на пол свою бурку и заснул на ней — как убитый.

* * *

Июля 7. Н. В. провел ночь хорошо и мы поехали далее; но дорогою, к сожалению, слабость его усиливалась приметным образом и для того надобно было остановиться в Ананурском карантине (от Душета в 10 верстах), где медик и единственное на всем тракте удобное для больных убежище, обещали нужную помощь и спокойствие. Первые лица, явившиеся нам, были комиссар и лекарь, из которых последний, худощавый немец лет 50, вместо того, чтобы заняться ту же минуту больным, покоряясь национальной своей аккуратности, ушел на целый час — бриться! Что же касается до комиссара, то он делал распоряжения о назначении нам комнат и проч., стараясь быть от нас в отдалении, так, что когда я или кто другой из наших людей подходил к нему, он всегда поспешно отбегал с словами: не сообщайтесь! «Боже мой! — говорил я. — Неужели мы, побывав в Тифлисе, сделались страшилищами?» — «Нет, —отвечал комиссар, — но позвольте сперва очистить 22 вас, все ваши вещи и бумаги». Тут протянул он руку, вооруженную щипцами, и взял ими от меня открытый лист точно так, как обыкновенно берется раскаленный уголь из жарко топящейся печки, когда ставят самовар. Я желал, чтобы в эту минуту кто-нибудь срисовал нас.

Почтенный лекарь был гораздо решительнее, нежели комиссар. Он, возвратясь чисто выбритый и гладко причесанный, посмотрел пульс Н. В. и сочинил рецепт, с которым, впрочем, надлежало посылать за лекарствами в Душет; ибо в карантине не было никаких медикаментов.

* * *

Июля 8, 9, 10, 11 и 12 . Все сии дня провели мы в карантине! Я не могу выразить той грусти и отчаяния, кои обладали мною. Н. В. с первого дни не вставал с постели и чрезвычайно ослабевал. Болезнь его, не обнаруживая никаких особенных признаков, по-видимому, была столько же известною г. лекарю (недавно сюда прибывшему из России), сколько и нам; отчего, естественно, средства им употребляемые действовали худо. Заметив это, он во время прогулки В. П. и моей решился сделать опыт, конечно, новый в области медицины: вместо лекарств дать больному кушать ветчину и круто сваренные яйца с мукою!.. Таков-то был изобретательный гений сего второго Санграда. Возвратясь к Н. В. 23 , мы нашли пред ним готовую уже ветчину, купленную в Духане, соленую и заржавленную. При сем случае встретив необходимость оспаривать методу г. лекаря, мы предоставили ему самому скушать и ветчину, и яйца с мукой, а вместо его пригласили из Душета тамошнего врача, который болезнь Н. В. признал за желчную горячку, и если не мог вскоре облегчить ее, то, по крайней мере, не давал усиливаться.

N. N. (так я буду называть карантинного Эскулапа), изъявляя, как водится везде, явное неудовольствие за приглашение другого медика, твердил немецко-русским языком: «Я перфа рас фитель пальной и тошас стеляль плян и проч.»; но за всем тем он продолжал по-прежнему ходить к нам пить чай, обедать и ужинать. Необыкновенный аппетит его ясно доказывал, что он, находясь в таком месте, где нельзя достать никаких припасов, сделался смертельным врагом диеты. Нам приятно было, что пребывание наше здесь приносило пользу и удовольствие почтенному N. N. Жаль только, что между ним и нашим поваром, не знаю отчего, родилась антипатия, и личность , которую первый забывал несколько за столом.

Гостивши в карантине, я имел случай видеть в окружностях его, что здесь, как и по всей дороге, гористые места и каменистая почва затрудняют успехи земледелия. При распашке нив четыре пары волов с трудом влекут плуг! К тому же самые орудия и образ работ далеки от надлежащего устройства и порядка.

Собранное с полей жито не молотится, как в России, цепами, а кладется в снопах на ровном месте, где по нем возят посредством лошади или вола плоский деревянной брус, в нижнюю часть коего вдолблены каменья. Тяжестью сего бруса и остротою камней отделяемые от колосьев зерна за неимением приличнейших помещений, хранятся в земляных ямах.

* * *

Июля 13. Истощив в карантине все терпение и исполняя желание больного, мы отправились сего дня в Пайсанаур, куда согласился проводить нас и добрый душетский лекарь, хорошо образованный человек. Н. В. был все в одном положении.

В Пайсанауре солдаты наловили нам для ухи форелей (которые водятся в Арагве и Тереке) и мы, переночевав, поехали в Кайшаур; но, заметив, что Н. В. стало хуже, провели несколько часов при подошве Кайшаурской горы в доме, или, лучше сказать, в сакле бывшего пристава горских народов. Чтобы облегчить страдания Н. В. от тряской езды, и так как он не только не мог ходить, но и лежал без всякого движения, — мы еще в карантине запаслись носилками, на которых отсюда 16 человек несли его попеременно на Кайшаурскую гору и до самого поста, всего версты четыре. В. П., я и бывшие с нами люди шли за носилками, что составляло горестнейшую процессию.

В Кайшаур при снятии Н. В. с носилок, сделался с ним от чрезмерной слабости обморок, заставивший всех сомневаться в его жизни. Вошед в сию минуту в маленькую, углубленную в землю сырую комнату, с небольшими без рам и стекол окнами, увидел я такую сцену, которой вообразить невозможно: в одном месте Н. В. без всяких чувств, покрытый смертною бледностью лежал на руках солдат; в другом В. П. была с отчаяния в беспамятстве.

Минуты в таких обстоятельствах дороги. Когда Н. В. пришел немного в себя и перенесен в комнату постового капитана, я кинулся в канцелярию ротного фелдфебеля, чтобы написать в Владикавказ к О. письмо, где изъяснив, сколько мог, начало и ход болезни страждущего, просил пригласить сюда, со всею поспешностью медика и прислать съестных припасов: ибо взятые из Тифлиса, как по непредвиденным остановкам в пути, так и по деятельному пособию N. N., все вышли, после чего одни ржаные сухари, заготовленные мною еще в Астрахани для человека моего и остававшиеся с тех пор без употребления, составляли все наше продовольствие. С письмом к О. отправился повар, как лишний там, где нечего готовить; ему дано было приказание спешить день и ночь и преодолеть все препятствия, какие на тот раз представлялись, по случаю разрушения Тереком и Бешеною Балкою во многих местах дороги.

* * *

Июля 14, 15, 16, 17, 18 и 19. Все это время жили мы в Кайшауре с грустью, скукою и беспокойством несравненно большими, нежели в карантине. Посланный наш не мог возвратиться прежде трех суток, особенно томивших нас мучительным ожиданием. Н. В. каждую минуту спрашивал, не приехал ли доктор, и встретил его, как ангела-хранителя. В самом деле, прибытие его водворило в сердцах наших надежду, а в жилище — довольство всего необходимого, чем вполне обязаны мы были г-ну О.

А. С. (лекарь) с похвальными знаниями соединял любезность молодого человека и заслужил с нашей стороны почтение тем более, что, желая быть полезным, проскакал около 100 верст верхом по дороге трудной и опасной. Повар наш, ехавши за ним в Владикавказ, одною осторожностью спас себя от гибели: лошадь его, которую он, пробираясь в ночное время близ Дарьяла по узким тропинкам на утесах, вел в поводу 24 , оступилась и в падении своем разбилась вдребезги.

Общество наше состояло кроме лекаря из начальствовавших здесь капитана Д. и прапорщика Г., из которых первый имеет право на память об нем по добродушию его, а последний, сверх того, по своей примерной храбрости, оказанной назад тому года три и вот каким образом: служа унтер-офицером, сопровождал он по Кабарде из одного укрепления в Екатериноград обоз, повозок в 15 с разными казенными вещами, более же с ружейными зарядами. Команда его заключалась в 30 рядовых, шедших половина впереди, а другая позади обоза, жены и дети их сидели на повозках и часу в 3 пополудни весело проезжали близ того места, где ныне устроено укрепление Пришиб и где тогда был густой лес. Здесь неожиданно, как гром небесный, разразился над ними залп выстрелов! Г., бывший впереди, оглянулся и увидел картину ужаса: горцы в числе 200 человек окружили обоз и первыми выстрелами повалив до 15 солдат, с ожесточением тигров бросились на остальных с шашками и кинжалами. Зверский крик сих варваров, стоны умирающих и раненых, вопли женщин и детей и очевидная смерть не лишили смелого Г. мужества. Он в одно мгновение приказал оставшимся товарищам делать из повозок каре, успел в том, несмотря на все усилия злодеев, и защищался, как истинный герой! «Зарядов было много, — говорил он мне, хладнокровно рассказывая о сем событии, — я не велел их беречь и пустил до 6 тысяч выстрелов. Дело продолжалось до самого вчера, но горцы не успели ничего взять, кроме захваченных сначала одной женщины и маленького дитяти, что стало им недешево. Правда и нас осталось живых немного, а еще менее нераненых, однако же, мы готовы были умереть все, только бы не поддаться. Вечером Бог послал нам подкрепление и Он же сохранил меня от смерти и ран, несмотря на то, что даже крючки у воротника мундира моего были отстрелены пулями». Такой геройской подвиг доставил Г. знак отличая военного ордена и настоящий чин в Владикавказском гарнизонном полку.

Кайшаурской пост во все время пребывания нашего в нем подвергался беспокойствам. Не проходило ни одной ночи, чтобы не было тревоги, и, начиная с капитана, никто в роте не смел заснуть, раздевшись. Тревоги сии начинались обыкновенно ружейными выстрелами горцев и обитающих по ближним утесам грузин, из которых первые подбираются к последним, для хищничества и, встречаясь с располагаемою секретно стражею, заводят канонаду.

Не описывая всех сих происшествий, нельзя не упомянуть о значительнейших, где я лично был свидетелем отважности Г.

В одну ночь несколько выстрелов в идущем возле поста ущелье, заставили капитана броситься туда с 20 рядовыми, и когда мы все, собравшись около пушки, прислушивались к звуку орудия, с другой стороны раздались также выстрелы, и прискакавшее казаки известили, что в двух верстах горцы отбивают у них лошадей. Обстоятельства требовали приготовиться к обороне, и прапорщик г., опоясанный саблею, спешил расставлять людей в местах более опасных, хотя пост вообще не имеет никакого укрепления. Защищать его должны были только 30 человек, но Г., ободряя их, говорил: «Дай Бог нам тысячки две злодеев, мы показали бы им, как русские умеют драться». Услышав слова одного солдата в толпе товарищей, что при малолюдстве их против двух тысяч нельзя ничего сделать, вскричал голосом раздраженного: «Кто это сказал? Кто этот трус, который боится неприятеля, в каких бы скалах он ни был? Дайте его сюда! И чего страшиться? — продолжал он после некоторого молчания, с жаром. — Если точно мы не в состоянии победить, то можем умереть. Мы для того служим Государю и Отчеству и принимали в том присягу». — «Точно так, Ваше Благородие! Мы готовы сложить свои головы», — отвечали солдаты в один голос на сию простую, но убедительную речь, которая из слова в слово запечатлелась в моей памяти потому, что я был тут же, имея на всякой случай в руках пистолет и кинжал. Капитан благополучно возвратившийся, подкрепил своею командою силы поста, напрасно, впрочем, ожидавшего неприятелей.

Другой на моем месте, без всякого сомнения, воспользовался бы случаем похвалиться здесь, между прочим, собственною храбростью и изъявить сожаление, что ему не удалось сразиться. Такие богатыри во всех рассказах своих очень обыкновенны; а потому, избегая подражания, скажу напротив, что для меня было гораздо приятнее не иметь чести встречаться с горцами.

В. П. в продолжение тревоги, находясь близ орудия, готова была выйти за ряды стрелков, расставленных в интервале двора, заменяющего ворота, несмотря на то, что ночной мрак в двух саженях мог скрывать врагов! Если приписать это и любопытству, то все-таки оно соединялось с большим мужеством.

В другой раз поутру часу в 8-м прибежали к капитану два вооруженные грузина и, едва переводя дух от страха и усталости, уведомили, что версты за полторы от поста горцы отогнали у них скот. Прапорщик, получа приказание преследовать хищников, скомандовал к ружью, и менее, нежели чрез минуту, пустился в поход: сам он с саблею в руке, и солдаты не маршировали, а бежали, сколько доставало сил. День склонялся уже к вечеру, когда отряд сей возвратился назад, сделав более 20 верст по утесам и ущельям и заставивши горцев расстаться с своею добычею.

часть 5