Ставрополь

Филологическая книга СГУ


 

Вернуться к началу.

Ставрополь. История города и Края.

Филологическая книга СГУ

Положение город а Ставрополя

Город Ставрополь лежит под 45° 3’ 5’’ северной широты и 10° 49’ 33’’ восточной долготы по С.П. меридиану. Он расположен между реками: Ташлою и Мутнянкою.

Местоположение города Ставрополя

Местоположение города Ставрополя представляет большую высоту, состоящую из нескольких уступов и образую­щую по течению рек и ручьев глубокие овраги. Высота эта к северу ограничивается крутою покатостью, составляю­щею береговой скат реки Ташлы, к северо востоку образует мыс, на котором построена крепость. Отсю­да до родников реки Мутнянки она имеет слабую покатость на восток, на которой берут начало свое ручьи, составляю­щие чрез свое соединение речку Желобовку, но, подходя к родникам реки Мутнянки, покатость ее делается круче и, обогнув реку Мутнянку, выдается мысом у винного подвала и образует таким образом глубокое русло этой реки. От винного подвала высота эта имеет крутую покатость на 10 сажень9 и подходит каменным уступом к роднику Карабину, потом, обойдя этот ручей и образовав отлогий хребет, простирается между означенным ручьем и рекою Мамайкою, составляя берег сей последней реки. Высоты за рекою Ташлою, простираю­щиеся к Круглому лесу, имею т также общее склонение на восток и состоят из уступов, по наружному своему образованию они похожи на высоты, простираю­щиеся на правом берегу этой реки.

Новости Ставрополя / Карта Ставрополя / Погода ставрополь

Афиша Ставрополя / Ставропольский форум

Контакты

Скачать логотип


icq-961229
e-mail-написать
tel-89187528737

Раздел статей
БеSPредеL
О жизниО любви
Мужчина и Женщина
ForУмные игры
ЮмоR
Другая сторона
Компьютерный RaZдел
ОпRоSы
В мире науки.
С.М.И.

1841 Голомбивский Дневник поездки по России в 1841 году

Источник: А.А. Голомбиевский. Дневник поездки по России в 1841 году // Русская старина. Ежемесячное историческое издание. — СПб.: Типография П. Усова, июль — август — сентябрь 1913 г. — С. 492-528.

 

Дневник поездки по России в 1841 году

 

Предполагаемый ниже вниманию читателей дневник путешествия по южной России в 1841 г . извлечен из старой записной книжки, четко написанной на хорошей бумаге, золотообрезной, но вырванной из переплета. Эта записная книжка найдена в разном бумажном хламе библиотеки одной из старых дворянских усадеб Щигровского уезда и передана мне студентом Московского университета Л.С. Салтановым, которому приношу искреннюю благодарность за разрешение напечатать этот не лишённый интереса дневник поездки по тогдашней России.

Прошло 75 лет… Период небольшой в жизни страны и народа, а между тем как далеко ушла Россия внешне с того времени, как все мало похоже на то, что теперь окружает нас. Путешественник записывал все то, что видел и замечал по пути, а так как это был человек образованный и интересовавшийся всем, то его наблюдения, хотя и поверхностные, все же интересны; путник описывает города, делает разные исторические, этнографические и статистические заметки, высказывая по этому поводу и свои меткие суждения. Служа в Петербурге, он вращался в тамошнем обществе и был знаком с такими людьми, как академик Дядьковский и сам Лермонтов, временами он любит цитировать Пушкина. По странному стечению обстоятельств, так сказать, по воле судьбы, наш путник попадает в Пятигорск в день похорон поэта. Это дает ему повод коснуться его безвременной, печальной кончины. Правда, не прибавляется ничего нового к общеизвестному, но прибавляется еще один свидетель ранней смерти Лермонтова.

Удалось узнать, что писавший дневник был родственник нынешних владельцев с. Знаменского (Щигровского уезда) Салтановых, Николай Фёдорович Туровский. Сын поселившегося в начале 19 века в Липецке штаб-лекаря Федора Ивановича Туровского, Николай Федорович в молодости служил в Петербурге, затем переселился в Липецк и сделался тамошним старожилом. Там он имел дом с большим садом, открытым для всех обитателей Липецка, жил очень открыто и широко. Одно время он был директором Липецких минеральных вод, а потом выборным мировым судьей.

А. Голомбиевский.

 

В 1841 году служба доставила мне истинное, незабвенное удовольствие: я был откомандирован в южные края России.

В исходе апреля я выехал из Петербурга, а в конце сентября возвратился; итак, лучшее время года я провёл в лучших краях.

Чтобы удержать в памяти своей впечатления этого интересного для меня путешествия, я иногда записывал их.

Как в дороге, так и после дороги многие заметки затерялись; собираю остальные и помещаю в одну тетрадь.

От Петербурга до Липецка — моей колыбели — дорога для меня слишком знакома, и, следовательно, не могла быть занимательной; только празднества, по случаю свадьбы Цесаревича, несколько оживляли и разнообразили переезды. В Москве заметны большие приготовления для торжественного въезда Царской фамилии. Первый день я провел там как только можно приятней провести в Москве заезжему: утро — в Кремле, полдень — у старых знакомцев, обед — в Троицком, а вечер — в русском театре, где публика приветствовала двух знаменитых наших трагиков, Каратыгина и Мочалова. На другой день, 1 мая, в пыли и тесноте, встречал весну в Сокольниках; это катанье несноснее катанья в Екатерингофе.

В Ельце начались наши служебные занятия — ревизии казначейств. В несколько часов окончив эту довольно скучную операцию и, вместе с елецкою знатью, вкусно позавтракав у К…, мы возвратились на квартиру, чтобы поспешить с выездом; но не так-то скоро отделались мы от хозяина: ему вздумалось непременно угостить нас по-купечески; отговориться было невозможно, и бесконечное шампанское полилось; только в сумерки успели мы вырваться из Ельца, и уже поздно вечером встретил нас радушный прием.

Отсюда на другой день повернули мы в Алексеевское, но напрасно: Никита Ив. доложил, что «господа уехали в Задонск на богомолье». Действительно, я всех их, моих милых, добрых родных С-х, нашёл в монастырской гостинице; чувство радостного свидания с ними я навсегда сохраню в памяти моей…

Но в следующее утро, после ревизии, я, помолившись Богу и поклонившись праху матери моей, с стесненным сердцем оставил Задонск.

В Липецк мы въехали 9-го мая и прогостили там дней пять. Много приятного, но еще больше горького перечувствовал я во все время, проведённое мною с самыми ближайшими мне родными…

Из Липецка путь наш лежал на Усмань и Борисоглебск, возле Павловска выехали на… 1

 

Земля войска Донского

Переезд от границы Воронежской губернии до Новочеркасска — грязная проза: везде задержки в лошадях, везде нужно ждать, ссориться, и наконец-то впрягут тощих, увечных клячей. Таким образом, мы, как говорится, на кнуте ехали до 300 верст. Такова-то почтовая езда в земле, славной своими скакунами. На станциях нечистота и нищета; спросишь есть — общий ответ «ни, пане»; с трудом, и то не везде, добудешь кринку молока. Это испытание напомнило мне первую поездку на Кавказ 39 г ., с земляком И.В.Б., который имел тогда, а может быть и теперь имеет, экономическую привычку завтраки и обеды, ради «некогда», откладывать до следующей станции.

Новочеркасск расположен на горе весьма правильно, но беден хорошим строением: дома большею частью деревянные и содержатся дурно. Соборная церковь тоже деревянная, маленькая; вокруг нее несколько полуразрушенных памятников; тут же могила знаменитого графа Платова; но на ней памятника нет: ни слава героя, ни богатство наследников не вызвали, до сих пор, должной признательности к праху его… Для нового соборного храма материалы заготовляются; говорят, здание будет великолепно.

На ярмарке я видел всю аристократию казацкой столицы. Забавны очень были жеманные движения здешних красавиц, точь-в-точь как в Духов день в аллеях Летнего сада выступают невинные искательницы купеческих сынков и промотавшихся эполет.

Женщины здесь вообще не дурны собой, много даже хорошеньких, но поразительной красоты мне встретить не удалось. Общий их костюм — национальный, разница только в ценности материи, весьма немногие из высшего круга (если там только есть высший круг) носят европейские наряды. Вот непременный костюм казачек всех сословий и состояний: сарафан с плоской, узкой юбкой, называемой кулибейкой, и большой платок на плечах; у замужних на голове вязаный, полосатый колпачок, который, перегибаясь на левое ухо, падает в узкую перевязку, идущую кругом головы; у незамужних голова повязывается шёлковым одноцветным платком, концы которого обвивают всю косу, выпущенную по спине и закрепленную бантом цветной ленты с длинными концами; драгоценные камни и жемчуг довершают украшения. О казаках говорить не стану: они все и везде на один лад, хоть и часто вертятся в столицах и имеют все способы стать на европейскую ногу — исключения редки.

Содержание проезжающих и вообще неимеющих здесь оседлости невероятно дорого, напр., 24 коп. — фунт баранины; 80 коп. — курица; 2 р. 50 к. — четверик картофеля и т.д. Таков-то край обильный, хлебородный, снабжающий отдалённые места России. А хорошей говядины на базаре ни за что не найдете, извольте ехать в Петербург кушать черкасских бычков. Вина хорошего тоже не достанете, ни в погребах, ни в трактирах: мне удалось пить отлично — хорошее, красное, не шипучее вино — только у здешнего хлебосола, соборного протоиерея; чудное вино.

Причина торгового неблагоустройства весьма ясна: вся внутренняя торговля исключительно предоставлена казакам, вся эта важная промышленность отдана в право людям, совершенно неспособным к занятиям такого рода.

Подошва южной части горы, на которой помещается город, омывается небольшой рекою, или, правильней сказать, рукавом Дона, — Аксаем. Во время весеннего разлива, как я два раза видел, Дон и Аксай, слившись между собой, разливаются в поперечнике верст на десять и более. Старый Черкасск тогда подтопляется весь, так что жители разъезжают по улицам на лодках.

От следующей станции — Зайцевой — идут две дороги: вправо — на Таганрог, влево — на Кавказ; мы пустились по последней и через час въехали в станицу Аксай . Очаровательное место. Здесь, конечно, у Пушкина вырвался приветливый стих:

Плеща средь полей широких,

Вот он льется: здравствуй, Дон!

Сильный противный ветер не пустил нас переправиться на ту сторону; мы должны были переночевать. Памятна мне эта переправа в 39 году: как усердно молился я на половине пути. Вечер был тихий, ясный: ни облачка на небе, только с южной стороны горизонта едва поднималось черное пятно и навевал слабый ветерок. Лоцманы смело отчалили барку, и мы весело поплыли, любуясь живописным Аксаем, кругом которого заблистали огни рыбаков. Вдруг ветер усилился, ещё минута — и небо почернело, хлынул дождь, и страшная гроза разразилась над нами: гром грохотал, буря ломала мачты, а беспрестанная молния освещала бушевавшие волны… И в таких-то сильных ощущениях мы качались на якоре до рассвета. Да, памятна мне эта переправа.

Походив по берегу, осмотревши рыбные сушильни и наглядевшись на беспрестанную и изобильную выгрузку огромных рыб — осетров и севрюг, — которых тотчас же убивали и анатомировали, я утомился однообразным кровавым зрелищем и возвратился на квартиру, где меня ожидали: жирная уха, доброе вино и хорошенькая хозяйка…

Здесь неожиданно свиделся я и приятно провёл несколько часов с учёным Дедьковским, трудно узнать было этого почтенного страдальца: так исказила его многолетняя болезнь. «Умирать еду на Кавказ», — сказал он мне со вздохом на первый мой вопрос; через два месяца, в день моего выезда из Пятигорска, совершено его погребение.

Единственная и значительная промышленность Аксая — ловля и заготовление красной рыбы, которая здесь на месте, во время разлива, не имеет почти никакой ценности. При мне куплен был осетр, величиною в 2 арш. и ¾, весом в 1 пуд и 22 фунта , и в нём икры 12 фунтов , за 11 рубл. асс.; а за стерлядь с икрой, величиною в аршин, я сам, не торговавшись, заплатил четвертак. Балыки, икра и пр. в большом количестве рассылаются отсюда в северные губернии. Все это изготовляется мастерски; но почему-то здешние балыки, как я узнал на опыте, много уступают керченским и даже таганрогским балыкам.

 

Кавказская область

О Ставрополе , губернском городе Кавказской области, не могу сказать почти ничего: я пробыл там столько времени, сколько нужно было для обревизования небольшого казначейства. В первые два раза, как помнится, я останавливался часа на два, не больше, да и те, за дурною погодою, просидел в дурной гостинице. Но, сколько успел я заметить, город, как уездный, хорош: имеет каменные строения, удачной архитектуры, и в главных улицах содержится опрятно; в особенности замечателен казённый дом областного начальника, с обширным и прекрасным садом. Вообще видно, что в Ставрополе живут только служащие, а не свободные и торговые граждане. В зимние месяцы, говорят, военные оживляют общество, так что и танцевальные собрания случаются. Небольшая и дурная речка течет за городом. Отсюда почтовая езда становится лучше, быстрей. Деревни, или станицы, лежащие у большой дороги, населены в разное время и из разных губерний, и потому-то наречия поселян и костюмы поселянок чрезвычайно разнообразны. Мужчины же недавно все обращены в линейные казаки и имеют костюм, похожий на черкесский. Вообще они мужественны, красивы, ловки, просто молодцы; любо смотреть, как линеец, в красной рубахе, в лохматой шапке, сядет на козлы, ударит длинным бичом, да еще присвистнет на своих лихих коней, так дух захватывает; не успеешь задуматься — и уже снежные великаны 2 перед глазами. Итак… Я опять на Кавказе, опять увлекаюсь его дикой, колоссальной природой и поверяю впечатления первые, еще живые в памяти моей.

 

Минеральные воды.

Георгиевск не развлечёт путешественника: заштатный, неопрятный, деревянный город, недавно разжалованный из губернских, имеет крепостцу и набит армянами — вот всё, что можно заметить проездом. Отсюда прямо продолжается Тифлисский тракт, а вправо, в 40 верстах, Минеральные воды, куда мы и повернули.

Въезд наш в Пятигорск, и в особенности для меня, был весьма неблагополучен. Верст за пять до города обогнал нас кавказский губернатор; перед ним, как водится, несся исправник; кругом экипажа, для пущей важности, 3 скакал конвой казаков. Наш лихач-ямщик долго от них не отставал, но, наконец, на повороте в Подкумку, передняя группа скрылась, и мы поехали тише; потом вскоре опять настигли вельможу (то был известный моим родным Хом—в), который для чего-то приостановился. У самого города надо было спускаться с длинной, узкой, хотя и отлогой горы; лошади, разгорячившись, передовым экипажем рванули; ямщик не удержал, и вся шестерня понесла нас во весь дух. От сильных толчков и от быстрого пересечения воздуха, верх нашей коляски, нагруженный огромным чемоданом, едва не отлетел, мы вскочили со своих мест и крепко ухватились за верх. В то же время мельком взглянул вниз и — затрепетал… Страшная пропасть была на пол-аршина от экипажа. Вместе с этим, пальто моё распахнулось, часы выскочили из кармана, соскочили с цепочки и, ударившись о дверцу, полетели на дно пропасти… Мгновенная, безотчетная мысль — «пробил мой час» — электрически потрясла меня… То было 1-го июня.

Между пяти гор: Бештау, Машука, Змеиной, Лысой и Железной — лежит небольшой красивенький городок Пятигорск ; здесь-то, на склоне Машука собрание серных источников, разных свойств и разной температуры, впадающих в шумный, быстрый Подкумок. Самый горячий из них, Александровский (38˚), по неразгаданным причинам в 39 г . исчез и теперь течёт только слабой струйкой. Этот источник есть слава Кавказских вод и творитель чудес исцеления. Сколько вы увидите костылей и палок, оставленных у выдолбленного каменного бассейна в знак признательности воскресшими страдальцами. Тут же теплится лампада перед иконою Богоматери всех скорбящих. Самый холодный кислосерный источник — Елизаветинский (22 и 21˚), в нем я постоянно купался и его пил. Есть еще много других: Ермоловский, Николаевский, Сабанеевский, Варвациевский, Александро-Николаевский и Калмыцкий — для питья и купанья; и собственно для питья — Михайловский и Константиновский (открытый и прославленный профессором Дедьковским); все они неопровержимо полезны.

Устройство вод бедно, даже дурно, и улучшений не заметно. В доказательство приведу нескромную проделку; она повторялась часто, и в ней (грешный человек) я сам участвовал не раз: из мужских ванн подсмотреть в женскую — было дело возможное, и вот однажды один г. армеец, увлекшись этой панорамой, как-то неосторожно дал заметить своё любопытство. Скромница-соседка, конечно, сообщила своему мужу, и ловелас должен был объясняться с комендантом.

Кто хоть раз был на Кавказских водах, тот знает, сколько неудовольствий и неудобств переносить обязан каждый из посетителей. А казалось бы, при пособии от казны и при значительном сборе за ванны (по 1 и 1 ¼ р. с.), можно озаботиться устройством. Если бы все ванны были так же удобны, как роскошные Николаевские, которые так красиво раскинуты у бульвара. Жаль, что этот нарядный источник, за слабостью, остается почти пустым.

Церковь одна, и та мала, бедна, — снимок сельской деревянной церкви. Непонятно, как при таких значительных ежегодных сюда съездах людей болящих, уповающих себе спасения и, следовательно, непременно подкреплённых верою религиозною, усладительною для страдальца-христианина, как при всём этом Храм Божий остаётся забытым.

Съезд нынешнего курса невелик и очень не замечателен. Дам мало, да и те… Только в последний месяц явление хорошенькой генеральши Ор-вой с хорошенькими сестрами М. П. наделало шуму; в честь их кавалеры дали роскошный bal champ è tre в боковой аллее бульвара. В 39 году съезд дам был тоже невелик и малоинтересен; но тогда блистала графиня Ростопчина 4 , которая везде, и в скромной беседе, и в шумном собрании, и в поэтических мечтаниях, — везде мила, везде завлекательна.

Мужчины, большею частью пехотные, — жалкие армейцы, которых сперва выставляют черкесам, как мишень, а потом калеками присылают лечить на воды. Есть и гвардейцы: им или вреден Север, или нужен крестик; также встретите интересных петербуржцев, искателей новых сил для новых соблазнов столичной жизни; один из них, В. В. Дж., остался мне постоянно приятным знакомым. Но самые занимательные из посетителей — это помещики в венгерках, с усами и без причесок; они пожаловали так, от нечего делать: поиграть в карты и отведать кахетинского.

20 июня. Несносна жизнь в Пятигорске. Отдавши долг удивления колоссальной природе, остаётся только скучать однообразием; один воздух, удушливый, серный, отвратит всякого. Вот утренняя картина: в 5 часов мы видим, по разным направлениям в экипажах, верхом, пешком тянутся к источникам. Эти часы самые тяжелые, каждый обязан проглотить по несколько больших стаканов гадкой тёплой воды (до 10 и более: такова непременная метода здешних медиков). Около полудня все расходятся: кто в ванны, кто домой, где каждого ожидает стакан маренкового кофе и булка; обед должен следовать скоро и состоять из тарелки Vassersuppe и deux oeufs á la coque со шпинатом. В 5 часов вечера опять все по своим местам — у колодцев со стаканами в руках. С 7 до 9 часов чопорно прохаживаются по бульвару под звуки музыки полковой , тем должен заключиться день для больных. Но не всегда тем кончается, и как часто многие напролет просиживают ночи за картами и прямо от столов, как тени, побредут к водам; и потом они же бессовестно толкуют о бесполезности здешнего лечения.

По праздникам бывают собрания в зале гостиницы, и тутошние очень веселятся.

21 июня. Нынешняя почта насмешила меня: петербургские знакомцы завидуют мне, проказники. Они там слушают Олебуля и на огне разъезжают по узорчатым дачам, а я здесь, от нечего делать, карабкаюсь по горам. Не дальше, как вчера, чуть было головы не сломил, въезжая верхом на Машук; и для чего же? — чтобы взглянуть на своё имя и возле 1839 г . поставить 1841. Вид отсюда в ясную погоду очаровательный, единственный в природе. У самой подошвы горы белеются Пятигорск и Горячеводск; между ними узкой лентой вьется Подкумок; влево (в 40 в.) — Георгиевск, как на ладони; по сторонам в разных расстояниях клумбами разбросаны станицы и аулы; далее — донебесные великаны, простираясь амфитеатром, оканчиваются снежною цепью гор, между которыми Эльбрус, как бы в серебряных волнах, сливается с Казбеком.

На самой вершине Машука, на небольшой площадке, возвышается столб; на нём множество имен, надписей, стихов; тут же простодушная надпись Хозрев-Мирзы: «Добрая слава, оставленная по себе человеком, лучше золотых палат» и пр. Как нежно рассуждают эти звери, а спросить бы у правоверных братий: не болят ли у них пятки.

Лучшая, приятная для меня прогулка была за 18 верст, в Железноводск ; само название говорит, что там железные ключи; их много 5 , но самый сильный и употребительный — № 8, который, вместе с другими, бьет в диком лесу; между ними идет длинная, прорубленная аллея. Здесь-то в знойный день — истинное наслаждение: чистый ароматический воздух и ни луча солнечного. Есть несколько источников и на открытом месте, где выстроены казенные домики и вольные для приезжающих. Виды здешние не отдалены и граничат взор соседними горами; но зато сколько жизни и свежести в природе. Как нежна, усладительна для глаз эта густая зелень, которой, как зеленым бархатом, покрыты горы.

На половине пути лежит немецкая колония, называемая Шотландкой ; она крестообразно пересечена двумя улицами; на самой середине, под навесом стоит пушка и боевой ящик, так что если бы вздумалось заглянуть сюда черкесам (как то и было), то одной пушкой по всем направлениям можно их засыпать картечью. В колонии вы найдёте дешёвый и вкусный обед.

Армяне господствуют в Пятигорске: вся внутренняя торговля в их руках: армянин и в лавках, и в гостинице, и в мастерских. Но главное их занятие — серебряные изделия с чернью, как-то: обделка седел, палок, трубок, колец, наперстков и пр.; все это чрезвычайно дорого и вовсе не изящно, но раскупается с большою жадностью; каждый посетитель как бы обязан вывезти что-нибудь на память с надписью: «Кавказ, такого-то года».

Есть несколько хороших лавок персидских с коврами и азиатскими материями.

Жизненные припасы дешевы до крайности, их поставляют колонисты и мирные черкесы из соседних аулов.

18 июля. Лермонтова уже нет, вчера оплакивали мы смерть его. Грустно было видеть печальную церемонию, еще грустнее вспомнить: какой ничтожный случай отнял у друзей весёлого друга, у нас — лучшего поэта. Вот подробности несчастного происшествия.

«Язык наш — враг наш». Лермонтов был остер, и остер иногда до едкости; насмешки, колкости, эпиграммы не щадили никого, ни даже самых близких ему; увлеченный игрою слов или сатирической мыслью, он не рассуждал о последствиях; так было и теперь.

15-го числа утро провёл он в небольшом дамском обществе (у В-р-х) 6 вместе с приятелем своим и товарищем по гвардии Мартыновым , который только что окончил службу в одном из линейных полков и, уже получивши отставку, не оставлял ни костюма черкесского, присвоенного линейцам, ни духа лихого джигита, и тем казался действительно смешным. Лермонтов любил его как доброго малого , но часто забавлялся его странностью; теперь же больше, нежели когда. Дамам это нравилось, все смеялись, и никто подозревать не мог таких ужасных последствий. Один Мартынов молчал, казался равнодушным, но затаил в душе тяжёлую обиду.

«Оставь свои шутки или — я заставлю тебя молчать», — были слова его, когда они возвращались домой. « Готовность всегда и на все», — был ответ Лермонтова, и через час два новых врага стояли уже на склоне Машука с пистолетами в руках.

Первый выстрел принадлежал Лермонтову как вызванному, но он опустил пистолет и сказал противнику: «Рука моя не поднимается, стреляй ты, если хочешь…»

Ожесточение не понимает великодушия: курок взведен, паф, и пал поэт бездыханен.

Секунданты не хотели, или не сумели затушить вражды (Кн. Вас-в и кон.-гв. оф. Гл-в) 7 ; но как бы то ни было, а Лермонтова уже нет, и новый, глубокий траур был накинут на литературу русскую, если не европейскую.

В продолжение двух дней теснились усердные поклонники в комнате, где стоял гроб.

17-го числа, на закате солнца, совершено погребение. Офицеры несли прах любимого ими товарища до могилы, а слезы множества сопровождавших выразили потерю общую, незаменимую.

Как недавно, увлечённые живою беседой, мы переносились в студенческие годы, вспоминали прошедшее, разгадывали будущее… Он высказывал мне свои надежды скоро покинуть скучный юг и возвратиться к удовольствиям севера; я не утаил надежд наших — литературных — и прочитал на память одно из лучших его произведений. Чёрные большие глаза его горели; он, казалось, утешен был моим восторгом и в благодарность продекламировал несколько стихов, которые и теперь еще звучат в памяти моей.

Вот они:

«И скучно и грустно, и некому руку подать

В минуту душевной невзгоды…

Желанье!.. что пользы напрасно и вечно желать?..

А годы проходят — все лучшие годы!

Любить... но кого же?.. на время — не стоит труда,

А вечно любить невозможно.

В себя лишь заглянешь? — там прошлого нет и следа:

И радость, и муки, и всё там ничтожно…

Что ж страсти? — ведь рано иль поздно их сладкий недуг

Исчезнет при слове рассудка;

И жизнь, как посмотришь с холодным вниманьем вокруг,

Такая пустая и глупая шутка…»

Так провел я в последний раз незабвенные два часа с незабвенным Лермонтовым.

Кисловодск 8 — поэтический уголок Кавказа. Десять дней, проведенных мною там, оживили меня. После душного, серного Пятигорска, отрадно было подышать чистым, благоухающим воздухом. День проходил незаметно: с удовольствием пьешь вкусный, шипучий Нардзан 9 (богатырь-вода), купаешься в бассейне, лакомишься форелью, фазанами и разными фруктами (всё это по временам очень дёшево) и потом без устали гуляешь по романическому парку; здесь чувствуешь себя бодрей, веселей, по действию ли укрепляющего Нардзана, или по благотворной местности, на которой расположена станица.

Одно только меня крайне тревожило: первый шаг в купальню; никак не мог я, как и многие, привыкнуть к холоду цельного Нардзана (в 10˚), хоть взял более 20 ванн. Всегда с какой-то робостью опускаешься в бассейн, но, окунувшись раз и сделав несколько движений в воде, чувствуешь во всем разгоревшемся теле какое-то особенное, необъяснимое удовольствие и в таком приятном ощущении охотно остаешься минут 5 и 6. Некоторые просиживали до 20 и более минут, но эта безрассудная шалость не всегда проходила даром.

Императрица Елисавета Алексеевна, за год до кончины, намеревалась лето провести в Кисловодске, для чего и был выстроен возле источника красивый деревянный дворец, где теперь помещается гостиница и бывают собрания, и устроен обширный парк, которым наслаждаются посетители.

В середине парка замечателен водопад, образовавшийся в узкой каменистой речке Березовке; шум его, торжественно расстилаясь по ложбине слабым, но беспрерывным гулом, проникает в аллеи сада…

24 июля зазвенел колокольчик, и в полдень мы простились с милым Кисловодском. Отобедав в Пятигорске, в сумерки приехали в Георгиевск. Полетели бы и дальше, но станционный смотритель предложил нам прочесть предписание, которое строго гласило, чтобы проезжающих отнюдь не выпускать по захождению солнца, — благоразумная мера против ночных мошенников, которые своими проказами часто дают повод к толкам и вымышленным рассказам о набегах черкесских.

Опять начались дорожные мучения: езда по некоторым местам Кавказской области и по всей невежественной земле Донских казаков есть верх несовершенства, не могу о ней вспомнить равнодушно.

Но переступив в губернию Екатеринославскую, тотчас почувствуешь, что уже не у донцов в гостях: задержки реже, езда скорей, да и хлеб-соль завелась.

От станции Зайцевой мы повернули на Таганрог.

 

Нахичевань и Ростов-на-Дону.

Таганрог

Имя города Нахичевань, или Нахджевань, значит «место сошествия», но тот город в Эривани и, по преданию, на том самом месте, где Ной остановился, выйдя из ковчега; а мы теперь в Нахичевани другой, основанной армянами, выходцами из Крыма в 1779 г . и расположенной на правом возвышенном берегу р. Дона.

Город велик (до 12 т. ж. об. п.), но не опрятен, как сами армяне. Этот народ, как по крайней мере кажется из опыта, вмещает в себе свойства трех наций, а именно: подлость и неряшество еврея и цыгана и низкое высокомерие грека; итог всего этого равен корысти да алчности и составляет их собственное свойство. О женщинах не говорю: они так же прекрасны, как и женщины тех же самых трех наций.

Жители преимущественно занимаются перепродажей овечьей шерсти, привозимой из земли в. Донского и из других соседних мест.

Верстах в трёх от Нахичевани красуется богатый Ростов . Какая чудесная местность, сколько удобств для торговли. Недаром Великий Петр имел мысль поставить здесь столицу.

Значительная промышленность жителей (до 10 т. об. п.) — рыбная ловля, сплавка леса и промывка овечьей шерсти, также нагрузка и разгрузка товаров.

Оба эти города управляются одним Таганрогским градоначальством.

Бахчи здешние — на удивление; арбузы — каких я нигде не ведал; черный народ ими только и питается: ест в голод и пьет в жажду; правду говорят, что мужик за копейку наестся, напьется и умоется.

Ещё три переезда, и мы в Таганроге; остановимся здесь, отдохнем и осмотримся в ожидании парохода.

Таганрог основан Петром I -м (1706 г.), лежит на мысе, вдавшемся в Азовское море, и местоположением имеет большое сходство с Одессою.

Жители (до 13 т.) большею частью иностранцы: греки, итальянцы, армяне и евреи, — но много и русских. Важнейший торг состоит в значительном отпуске за границу пшеницы, привозимой из соседних губерний (до 300 т. четвертей); много повредил здешней торговле переезд (в 1837 г .) порта и карантина в Керчь; и вообще интриги двух временщиков, вначале Потемкина, а теперь гр. Воронцова, для пользы любимца из Крыма, явно отнимают выгоды у таганрогцев.

Император Александр, как известно, избрал Таганрог для постоянного своего пребывания, почему все здесь носит отпечаток его бдительного внимания; даже были делаемы заготовления для постройки двух дворцов, но впоследствии отменены. Старый же дворец, обращенный из частного небогатого дома — одноэтажный, небольшой; в середине — аудиэнцзала; направо, в той самой комнате, в которой скончался Император, — церковь во имя Его ангела; у царских дверей позументом обведено то место, где стояла кровать, а внизу под тем же местом сооружён чугунный памятник с личным изображением кончины. Налево от залы — покои Импер. Елисаветы Алексеевны; все вещи, мебель, даже обои сохраняются в прежнем виде.

Есть еще колоссальный памятник Александру, изображающий его во весь рост; он поставлен на площади против греческого Иерусалимского монастыря; внутри же монастыря, где стоял гроб, положена черная мраморная гробница с белым мраморным крестом; впереди на налое иконы — благословение бабки и матери; а справа — золотом вышитая хоругвь, приношение супруги, с вышитою же надписью: «Наш ангел на небеси».

В 39 г . я провел здесь дней пять очень приятно, и в особенности в семействе доброго П—ки; и тогда же ознакомился со всеми примечательностями.

Улицы просторные; домов много каменных, красивых, большею частью с бельведерами и с жалюзи, вместо ставень. Прекрасный публичный сад с хорошеньким павильоном, в котором помещается вокзал. Днем вы не встретите гуляющих, но после сумерок аллеи начинают наполняться, и при месячной ночи романическое гулянье длится за полночь: какое обширное поприще для любезностей. Сколько сцен для наблюдателя… Это обыкновение, конечно, завезено сюда итальянцами.

Предместья Таганрога лежат по берегу моря; из них в особенности хорош Елисаветинский сад , где прежде был карантин; жаль только, что все в страшном запущении. Хвалят Петровы дубки , но я там не был.

4 августа, в сумерки, я с каким-то малодушным восторгом взбежал на пароход: так сильно беспокоило меня нетерпеливое любопытство скорей пуститься в море, увидеть невиданное, испытать неведомое… но, как нарочно, сильный противный ветер бушевал и не позволял нам сняться с якоря. Наскоро отужинав в общей каюте, я возвратился от сильной качки опять на палубу, улёгся у борта и старался заснуть, чтобы ускорить время.

 

Азовское море.

Пароход «Митридат»

На другой день, утром ветер утих и повернул нам в путь; в 8 часов «Митридат» двинулся, распустил паруса и понёсся в море. Долго любовался я на быстро отдалявшийся город; но, наконец, мы завернули за мыс, и берега исчезли…

Море волновалось слабо, небо было ясно, только однообразный шум колес нарушал тишину, да изредка встречавшиеся суда с обычными переговорами в рупор капитанов и лоцманов пестрили тихое внимание мое. Сколько сладких надежд виднелось в моем воображении. Сколько грустных воспоминаний теснилось в мою душу…

Через 6 часов плавания показался Мариуполь; место города едва белелось, обозначаясь только судами, возле него стоявшими; остальное скрывалось в туманной отдалённости.

Вот проглянул и Белосарайский маяк, — знак, что мы на половине пути. Отсюда круто повернули влево, пошли по прямой линии к пункту.

Ночь темная: месяца нет, звёзды проглядывают тускло; только сильно рассеиваемые волны с шумом клубятся и сыплют серебристые брызги.

В 8 часов утра показался город Еникале 10 , здесь мы повернули вправо и зашли в узкий пролив; противный Таманский берег был видим простыми глазами. В это время кончался наш прощальный завтрак; капитан, завидев Керченский берег, вспенил бокалы, дружески поблагодарил нас за приязнь и скомандовал: на салют. Пушка прогремела, и ответный выстрел задымился с берега.

Крым.

Керчь

Итак, в 24 часа мы перерезали вдоль Азовское море и в полдень вышли на берег. Путь наш был для меня приятной прогулкой, всё доставляло мне истинное удовольствие и отгоняло самую мысль об опасности: прекрасный летний воздух, легкий попутный ветер, любезное, хотя небольшое общество и в особенности плутовские черные глазки… долго потом грезились они мне…

Добрый серб-капитан парохода забавлял нас своею наивностью; он всегда весел, всегда навеселе. Патриотические рассказы его о Сербии, из времен Наполеона, презанимательны.

Красивый каменный городок Керчь 11 лежит при соединении Азовского моря с Черным, на том месте, где когда-то существовала Пантикапея 12 , убежище Митридата Евпатора, побежденного Помпеем в Малой Азии.

Для антиквария любопытного здесь много; музеум наполнен редкостями: остатки лучших произведений греческого искусства, перстни и разные золотые вещи, сосуды для жертвоприношений и проч. Жаль только, что гг. ученые все лучшее повыбирали для Петербурга; мне кажется, всякая древность имеет существенное достоинство только на том месте, где найдена.

На горе Миридатовой, по которой устраивается великолепная лестница, высечено из камня место; с него-то, как гласит предание, Миридат любовался Босфором; действительно, вид отсюда на море восхитительный, особливо теперь, в навигационное время, когда флаги всех наций пестреют на всем пространстве Керченской бухты.

В историческом отношении очень замечательна мраморная плита, случайно найденная в Тамани и хранящаяся в здешнем музее; надпись ее — «въ л h то <...> Гл h б Князь м h римъ мо и проч.» ( sic ) — уничтожила все гипотезы относительно Тмутараканского княжества.

Церковь Иоанна Крестителя есть одна из древнейших в России.

Долго занимали меня окрестные курганы или кладбище древних; большая часть из них разрыты; я заглядывал в некоторые и любовался изысканной отделкой пещер и гробниц; во многих находимы были драгоценности, и в особенности в двух, так называемых Золотом и Царском.

Карантин опрятно выстроен верстах в трех от города, на развалинах Мирминиона.

Главный и весьма значительный промысел жителей (до 7 ½ т. об. п.) — ловля разного рода рыбы, и особенно сельдей, удачно приготовляемых по голландскому способу.

Здесь мы опять сели в коляску; при выезде курганы разных высот цепью тянулись по обеим сторонам, потом становились реже, наконец, совсем исчезли, и дорога к Салтановке повела по бесплодным, бестравным степям.

 

Феодосия

Этот город стоит на отлогой возвышенности юго-восточного берега Крымского полуострова, на нём отражались все перевороты в судьбе древнего Крыма, а теперь не занимает даже ограды прежней Кафы 13 .

Жители Феодосии — евреи, караимы и армяне; много и греков, живущих в средней части, в довольно красивых домах, с садами, и сохранивших характер древнего греческого типа; жены их поразительной красоты.

Татар тоже много, и в особенности Нагайских, которые, как и везде, делают только тележки; жилища их — кибитки, а богатство — верблюды с жвачкой. На рынке встретите и немца-колониста с обычным криком: картофель, картофель.

Морские купанья устроены дурно, музеум беден, устриц не могли найти. Старушка Кафа интересна только издали: развалины генуэзских укреплений придают ей вид патриархальной важности.

Безопасный и почти незамерзающий порт доставляет большое удобство торговле заграничной, которая состоит из сбыта хлеба, кожи и шерсти.

Множество водопадов и колодцев своими руинами напоминают негу прежних владык.

Поспешим дальше.

Карасубазар

Проехав первую станцию, увидели мы вершины Крымских гор; еще два переезда, и мы в Карасубазаре .

Это город чисто татарский, о нем европейские города не могут дать даже слабого понятия, нечистота поразительная. Из строений, в беспорядке сцепленных из сырцового кирпича, кое-где торчат минареты; тут же кладбища с магометанскими развалившимися памятниками, — и только.

Несколько караимов в своих широких одеждах и несколько знатных татар, которые целые дни проводят у дверей кофейных, неопрятных домов с трубкою в зубах, — вот отборное здешнее общество. Женщины решительно недоступны; и если встретите, то ничего не увидите: закутанные с головы до пяток в белые шерстяные саваны так тщательно, что только зрачки виднеются, они, как тени, бродят по улицам, впрочем, мне удалось подсмотреть одну, 14 каких я знал только по слуху.

Отсюда дорога делается более и более гориста. Вот и Чатырдаг 15 — знаменитость Крымских гор.

Изумительная картина Кавказа, но холодна, безжизненна; великаны его, нагруженные громадою камней или покрытые саваном вечным, представляют собою только дело случая, игру природы; их вид, сильно поразивши вас вначале, скоро свыкается с вашим взором и, наконец, утомляет своим однообразием. Не таковы горы Крыма: они если не изумят вас своею колоссальностью, то обворожат вас своею красотой, полной жизни цветущей, разнообразной…

часть 2

Администрация города Ставрополя / Ставропольский государственный университет /
Ставропольский государственный краеведческий музей им. Г.Н. Прозрителева и Г.К. Праве

При использовании материалов книги не забывайте об авторских правах и указывайте пожалуйста ссылку на ресурс.

Издательство Ставропольского государственного университета, 2007


cron