1861 Венюков Кавказские воспоминания

Источник: М. Венюков. Кавказские воспоминания // Русский архив, издаваемый Петром Бартеневым. — М.: Типография Лебедева, 1880. — Книга 1. — С. 400—448.

Кавказские воспоминания

(1861—1863)

I.

Осенью 1861 г . мне предстояло отправиться на службу на Кавказ. Погода в то время по всей России была отвратительная, сухая, но холодная, с пасмурным небом, но без снега, с пронзительными северными ветрами и с редкими дождями, которые выпадали как будто лишь затем, чтобы сделать дороги вполне непроезжими. Замёрзшая комками грязь делала всякое движение в экипаже, даже по шоссе, в высшей степени неприятным. Я тащился из Москвы до Рязани целых два дня, Оку переехал по льду, но, благодаря бесснежью, должен был брать на станциях телеги, а не сани. За Рязанью, на 10-й версте у одной из таких телег сломалась ось, и пока ямщик возился, чтобы достать и прикрепить новую, я просидел добрых три часа на холодном ветру и простудился. Дальнейшее путешествие, ночью, только усилило эту простуду, и я, volens-nolens, должен был остановиться в деревне у матери, вместо предположенных прежде четырёх дней, на четыре слишком недели.

Попасть в деревню осенью 1861 года могло быть любопытно для всякого сколько-нибудь наблюдательного человека, особенно если он лично не был замешан в те нескончаемые мелкие «вопросы», которые вытекали из Положения 19 февраля и волновали тогда весь сельский люд. Повсюду слышались толки об «эманципации» и почти всюду толки неблагоприятные. Один грамотный старик-крестьянин на вопрос мой: доволен ли он волею, отвечал, почмокавши прежде губами и слегка почесав за ухом: «Вот видите ли, ваша милость, как не быть довольным волею; только она не про нас писана, а разве про ребятишек, что теперь нарождаются. Я вот три раза прочёл Положение от доски до доски, а всё в толк не могу его взять. Думается так, что мы теперь ни павы, ни вороны, как в басне, что вы бывало читали, как были махоньким». — Ну, Семен, это ты, хоть и на старости лет, а сгоряча говоришь. Чего же вам надо? Воля вам дана, земля тоже; живите себе помаленьку, поправляйтесь, учите детей. — «То-то вот, сударь, поправляться-то не из чего. Мы вот думали, что землю-то отдадут нам всю... по крайности ту, что искони веков была за нами; ан нет, шалишь! Тут-те набольшие наделы, а то и самые малые, даровые, курам на смех, потому что и кур-то на таких наделах не прокормишь. От земли ты уйти не волен, а сидеть на ней не стоит, потому — очень мала. Ремеслов мы никаких не знаем, в городах, окромя извоза, ничем заниматься не можем, а поди-ка сунься теперь в Москву или хоть в Рязань: там и без нас извозщиков-то целая уйма! Да ещё вот многих господа переселяют со старых мест на новые, где ни воды, ни огородов, ни выгона нет: живи на голом пару!» — Ну, ведь переселяют лишь немногих, которых дворы под самыми барскими усадьбами, а большая часть останется на старых местах. — «Останется-то, останется, да совсем уже будет не то. Прежде вот я, бывало, об осени съезжу разов десять в барский лес за дровами, — оно на зиму-то и тепло; а нынче сунулся было, так лесник шею накостылял, да ещё к спосредственнику хотел отвести. На силу отделался: четвертак дал да и дрова нарубленные свалил с воза. Вот ребятишки-то теперь зябнут, сидя по избам, а бабы и не выходят из шушунов, сидя за донцами. Прежде бывало войдёшь с надворья-то в избу, так тебя теплом и охватит, а теперь в избе-то пар стоит у рта, как дышишь»... — Но что ж бы тебе хотелось, чтоб было? Ведь это только глупцы говорят, что нужно переселить помещиков в города, а вам отдать всё, и земли, и даже усадьбы барские... — «Помилуйте, разве я эвто говорю? Это как бы там урядить лучше, — так не нашего ума дело. В Питере, стало быть, умные головы писали целых три года; должно думать, лучше ничего и не могли изобрести... Только вот мне сдаётся так, что ни нам, ни вам хорошо не сделали. Вот у маменьки-то вашей теперь остаётся земля: что она с ней станет делать? Скота рабочего у неё нет, струменту (сох, борон и пр.) тоже, вольных рабочих, поди, нанимать не на что, свои на барщине только на смех будут руками размахивать, — ну, и порешит она отдать землю за полцены в наём; а сама, чай, переедет в Рязань да и будет там маяться из-за оброков. А там, сударь, без чистых денежек ни шагу. Тоже и наш брат: уедут господа — никакого тебе уряду не будет. Спосредственник (мировой посредник) у нас хоть человек хороший, да поди ты к нему ходи всякий раз за 12 вёрст, и ещё не застанешь дома! Опять же чужой человек разбирает своё дело или свой — разница. Тому лишь бы отвязаться от тебя поскорее, а там право ли он решил или не право — иди, коли хочешь, разбираться с ним на съезд, а то и в губернию; а там тебя, пожалуй, и в острог упекут, а не то спину всполосуют, потому что нынче время строгое. Чуть не так пошёл за кем, говорят: ты подстрекатель, читаешь Положение не так, как следует, и других в сумление вводишь. Что у нас народу перепороли из-за эвтого самого: страсть! Никогда столько не драли нашего брата, как за прошлое лето, да и о сию пору дерут... Какая это, сударь, воля?»

— Что ж, вернуться к старому что ли, Семён?

— Нет, зачем к старому, а вот бы только земли наши отдали нам все, а господ бы посадили на жалованье. И им было бы спокойнее, и нам...

В помещичьей среде тоже недовольство и, что всего замечательнее, почти на ту же тему. «Ну уж эта эмансипация! Придумали вы там, господа петербургские теоретики, а мы здесь расхлёбывай заваренную вами кашу! Не знаешь, что моё, что чужое. Десять коров держал во дворе: шесть продал за полцены, потому что некому за ними ухаживать, да и есть самому нечего; деньги нужны, а оброка мужики не платят. Бьешься-бьёшься со старостою, никакого толку: у мира, говорит, денег нет. К посреднику пойдёшь, тот всё просит переждать трудное время; а когда этому будет конец, — ни он, ни я сказать не можем. Последнюю рощу хотел было продать, — нет покупателей, а между тем крестьяне воруют лес напропалую.

— Странно, говорю я, что реформа вас застала как будто врасплох; ведь крестьянское Положение писалось не один год: могли бы вы и приготовиться к его результатам.

— Да кто же знал его содержание! У вас в Петербурге всё держали под замком, в секрете; хоть бы слово в газетах напечатали о принятых общих основаниях, хоть бы позволили нам самим столковаться промеж себя по губерниям; а то ничего подобного. Государственная, дескать, тайна. А я так думаю, что если дело, по существу, для кого было тайною, то есть вещью непонятною, так это для членов редакционной комиссии

— Ну уж эта злополучная редакционная комиссия! Все на неё, как на грешного Макара. Помилуйте, ведь в редакционной комиссии, в главном комитете и в государственном совете разве не помещики все сидели?

— Какие это помещики! Пять, десять, двадцать тысяч у каждого казённого жалованья, да впереди карьера на службе, а из деревни в год пятьсот-семьсот рублей да несколько банок с грибами — вот ваши помещики, писавшие положение. Им, разумеется, было не жаль чужого добра, лишь бы сделать карьеру...

— Но чего же вы бы хотели?

— Как чего? Что вы сами не дворянин что ли? Это просто удивительно, как отчуждённость от практической жизни развивает в вас, господа студенты и академики, какое-то отвлечённое равнодушие к живым, насущным интересам страны, какое-то непонимание даже собственных выгод!..

Видя дурное расположение моего собеседника, я не продолжаю разговора и спрашиваю его: «А вот что мужики говорят, что от малоземелья им хоть на Кавказ переселяться, лишь бы пустили; правда ли это?»

— Разумеется, правда; только не от одного малоземелья, а на настоящую волю хочется...

— Вот тебе и раз! — думаю я, и, встретив через несколько дней одного старого корпусного однокашника, У-ва, передаю ему мои недоумения.

— Всё это, брат, вздор! А вот у меня мужики как шёлковые: и навоз возить, и молотить, и двор караулить — на всё являются аккуратно, потому что я их так воспитал. Даром не бил, не разорял, а и спуску не было; так они теперь по инерции так работают, что лихо. Избы обещал перечинить им за два года, а там через два года хоть все ступай на сторону, мне ещё лучше будет: дешевле найму вольных. Нынче ведь мужики охотно идут в наймы к чужим, лишь бы не работать на своих; за меньшую плату идут, лишь бы на чистые деньги расчёт. Ну, а я взял из ломбарда шесть тысяч да и плачу... Только уж ни полушки даром: пусть чувствуют, что такое свобода.

— Ну и лес? Как же ты его караулишь? Ведь, я думаю, в нём беспрерывные порубки, а стало быть, и убыток тебе, да ещё неприятные хлопоты.

— Лес? Да у меня его свои же мужики и караулят. Я сказал им, что избы всем поправлю и дрова всем будут, лишь бы порубок не было, ну и сторожат; да ещё как! Недавно наехавших было Н-ских соседей так исколотили за порубку, что и я бы никогда так не расправился при пособии станового.

— Ну, исполать тебе! Но что же ты видишь в результате, когда шесть тысяч, взятые из ломбарда, израсходуются?

— А вот что. На пять-то тысяч я настрою своих изб для рабочих, да заведу своих лошадей: сохи, бороны, молотилку и пр.; вот через два года у меня и фольварковое хозяйство, как говорят в Польше; а тысяча пойдет в подспорье на домашние расходы. Я и теперь жалованье положил дворовым, которые стоят, чтобы их оставить у себя. Эти, стало быть, не уйдут; да и мужики не уйдут, потому что ведь они на девять лет крепки к земле.

— А много ты им даёшь её?

— Ровно столько, чтобы они не разбежались с голоду.

И заметив на моём лице лёгкую гримасу, У-в прибавил: «А тебе, брат, служить да и служить! Хотя и знаю сам, по опыту, что при этом легко лишиться образа и подобия Божьего и стать дантистом или чернильницею, в которую будут макать перья писцы, не говоря никогда спасибо; но другого исхода нет: небогатому дворянству теперь мать! »

Появление большого подноса с ерофеичем, наливкой, груздями, икрой, колбасой и балыком, прерывает беседу. Зная, что я не пью водки, У-в обращается к лакею, почтительно поставившему поднос на стол, с упрёком, что тот не принёс виноградного вина. «Надо, брат, быть догадливым, — объясняет он слуге, — ведь пойдёшь наниматься в услужение в Москве или Питере, там недогадливого вахлака не станут держать».

«Я, Пётр Матвеич, и не собираюсь в Питер; авось и за вами проживу», — отвечает слуга, уходя за вином.

«А ведь ещё года нет, как он побывал у меня на конюшне!» — прибавляет вполголоса, подмигивая мне, У-в.

Вот тут и верьте в «человеческое достоинство» и в «психологическую последовательность».

Дома таже юридическая и психологическая галиматья, в которой с трудом удавалось иногда поймать руководящую мысль. Время было перед Филиповками, по старинному обыкновению это пора крестьянских свадеб. Докладывают раз утром, что пришли «молодые» на поклон. Какое бы, казалось, дело «вольным» ходить к прежней помещице по делу чисто семейному, не имеющему никакого отношения к земле и Положению 19 февраля, а пришли! Мало того, что пришли, а кланяются в пояс и подарки подносят, даже просят «ручку». Мне, вероятно, как лицу, собирающемуся на Кавказ, достаётся жёлтый бумажный платок, у которого по углам отпечатан портрет Шамиля в огромной чалме и с красно-бурой бородой: отдариваю за него жёлтою же бумажкою, отдёргивая в то же время руку, которую «молодая» непременно хочет поцеловать. Несколько рюмок водки выпиваются молодыми, сватами и прочею свитою; затем, отдав поклоны на все стороны, поздравители уходят, и я слышу в передней стук об пол новых, подбитых гвоздями, котов, в которые обута молодка... Её дядя или сват, встретив меня потом на дворе, спрашивает: «А что, ваша милость, вот вы едете на Кавказ; там говорят, теперь земли раздают и ещё деньги платят, коли пойдёшь в казаки; не можете ли вы, то есть на счёт нас»...

И, сколько мне известно, в следующем 1862 г . Рязанская губерния доставила немало переселенцев в Закубанье...

Скука в деревне была страшная. Зная, что соседям-дворянам теперь не до гостей, я сидел почти исключительно дома. Но как на Кавказ с пустым карманом ехать было невозможно, то необходимость продать небольшой клочок земли, чтобы выручить несколько сот рублей, заставила сделать одну или несколько поездок в окрестности. Покупателем явился кулак, содержатель постоялого двора на большой Астраханской дороге, весьма вероятно из близких родственников Дерунова или Антона Валерьянова, так превосходно очерченных М.Е. Салтыковым в «Благонамеренных Речах». Кулак требовал не только указания границ покупаемой земли, но и её плана: приходилось поэтому ходить со шнуром и буссолью по мёрзлой пашне и наносить её изображение на бумагу. Покупатель ходил о бок и был очень доволен, что «плант как есть походил на землю... Ты, Митька, смотри, как геометрию делают, — говорил он при этом сынишке лет девяти, который ходил за нами в толпе и жадно присматривался к буссоли, — учись, чтобы тебя потом не обманывали»... И видя, что мальчишка довольно равнодушен к родительским поучениям, дал ему подзатыльника, прибавив: «А ещё в купцы метишь! Нет, брат, эдак на тебя в Рязани, в гимназии, целый лес розгачей изведут»... Мальчик плакал, не смея громко рыдать.

«Старая история», думал я про себя, когда операция купли-продажи кончилась: и у нас, как во Франции после 1789 года, на место дворянства скоро всплывёт наверх буржуазия, которой передовые представители в то время уже успели наговорить с три короба о миллиардах «в тумане», забыв прибавить, что если у кого эти миллиарды и будут, то разве у них.

В начале Декабря снег выпал, и можно, наконец, было двинуться к Югу. На станциях в Рязанской, Тамбовской и Воронежской губерниях не раз случалось при этом слышать толки о переселении на Кавказ или даже на Амур. Странным казались эти толки на другой день после получения земли и воли, а раздавались они почти повсеместно. Даже в земле войска Донского, которой обширные пустыри, покрытые снегом, резко напоминали об изобилии в Европейской России незанятых и необработанных земель, говорилось немало о переселении на Кубань. Меня это радовало, потому что обещало опять поставить зрителем чуть не целого переселения народов, к которому я уже привык в последние годы (1857—1860), на Амуре, в Сибири и Семиречье. Это народное движение доказывало высокое поднятие исторического пульса в России и увлекало меня, как вероятно и многих других. Вероятно также, что все мы одинаково веровали в блистательную будущность возникавших Русских колоний.

За Новочеркасском потянулись почти безлюдные степи, с часто налетавшими буранами. На первой же станции, т.е. не доезжая Аксая, пришлось ночевать, потому что метель стала дуть не шутку. В маленьком станционном домике набралась куча проезжих, и все уселись за чай. Духота в сильно натопленных комнатах была страшная; но делать нечего: пришлось «отдыхать» и даже, от нечего делать, перезнакомиться чуть ли не со всеми невольными спутниками. Самыми заметными из них были какой-то офицер в дублёном полушубке и длинных сапогах, да ехавший с ним вместе Армянин. У офицера была казённая подорожная, и он из забираемой тройки платил за одну лошадь, а армянин за двух остальных. Дело в то время, да кажется и теперь, обычное у нас; только на этот раз мне показалось, что армянин слишком уж ухаживает за офицером. Оказалось в последствии, что носитель полушубка и офицерской фуражки был квартирмистром одного из полков, действовавших на Кубани, а армянин чем-то вроде его фактора. Они ездили на нижний Дон закупать разные запасы для полкового хозяйства, а теперь пробирались в Черноморию за приёмом закупленного овса. Сидя за самоваром, офицер предложил мне в чай коньяку, и хотя я отказывался, но разговор возник, и из него я узнал, что справочные цены на овёс были даны в тот год Закубанским полкам «хорошие» или, по крайней мере, «безобидные»: у полкового командира должно было остаться рубля по полтора с четверти овса, за удовлетворением всех расходов на доставку его в штаб-квартиру, на плату комиссионерам, к числу которых принадлежали квартирмистр и Армянин, да и эскадронные командиры не должны были оставаться в обиде.

Это было первое, собственно Кавказское, или пожалуй, предкавказское впечатление. На Егорлыке или на какой-то другой соседней станции опять встретился офицер в дублёнке, только уж другой, князь —кий, весёлый шалун, который, кажется, и в Чечню-то попал за какие-то слишком весёлые похождения. «Счастливый вы человек, — говорил он мне, — в Ставрополь попадёте как раз к Рождеству. Там теперь Александровская делает чудеса на балете». Александровская, как я потом убедился, была очень посредственная балетчица; но на безрыбье и рак рыба, на безлюдье и Фома дворянин, и мой ссыльный аристократ, прожив несколько лет где-то в Хасавьюрте или Грозной, считал лакомством даже ставропольские спектакли, к которым я потом никак не мог привыкнуть: так от них тошнило меня. Князь, очевидно, окавказился, и потому доставил мне второе Кавказское впечатление. С первым оно имело общего, кроме дублёного полушубка, ещё и большую фуражку с ромом, повешенную на ремень через плечо путешественника.

Подъезжая к Ставрополю, ямщик, со станции «Русской», спросил меня, в какой гостинице я хочу остановиться: в Варшаве или в Орле? Первая, дескать, наверху, а вторая внизу, так и дороги к ним разные. Я выбрал Орел, и скоро мы бултыхнули в овраг, которым город Ставрополь отделяется от станции «Русской» и через который, собственно, нет почтовой дороги, по крутизне подъёмов. Говорю нет, потому что и в 1874 году дело оставалось в прежнем виде, хотя через объезд оврага дорога удлинялась слишком вдвое противу хорды, связывающей «Русскую» с городом.

В Ставрополе я был прекрасно принят начальником штаба войск Кубанской области, генералом Забудским. Это, без сомнения, был один из способнейших офицеров генерального штаба, особенно по канцелярской части. Слишком 20,000 бумаг проходило ежегодно через его руки, и он не забывал ни одной, не забывал даже положенных на них отметок и резолюций. Граф Евдокимов, сам человек чрезвычайно деятельный, не мог избрать лучшего для себя помощника. Но что придавало особую привлекательность Ник. Ник. Забудскому, это его почти всегда весёлое настроение, хотя он работал до того, что уже тогда харкал кровью, а впоследствии умер от чахотки. Этот весёлый, общительный нрав и способность к сарказмам сильно повредили ему в глазах тогдашнего начальника главного штаба на Кавказе, вечно надутого, хотя и склонявшегося перед кем следовало, генерала К...ва. Но я уверен, что если бы последний пожил ещё, то признал бы наконец публично заслуги Забудского по управлению слишком 70, 000 армиею в Закубаньи, как признал, на Кавказском вечере 1873г., заслуги графа Евдокимова, с которым постоянно враждовал на Кавказе. — Я имел к Забудскому рекомендательное письмо от одного моего товарища из Петербурга, и потому с первого же дня был принят как близкий знакомый. Ничего генеральского, начальнического, наставительного, даже никаких «дружеских советов», которые в устах начальников чуть ли не хуже поучений и выговоров. Он тотчас же после официального представления пригласил меня обедать и тогда представил своей семье совершенно по-товарищески. Очень дороги были для меня и его указания как на род службы, мне предстоящей, так и на лица, с которым предстояло служить. Забудский провёл перед тем лет 12 на Кавказе, почти всё время в Ставрополе и постоянно в штабе, стало быть, в центре всякого рода сведений. Он в совершенстве знал северный Кавказ и всех его деятелей в 1850 — 60-х годах, и, вероятно, поэтому был призван, в последние годы жизни, к составлению истории этого времени, которой за нездоровьем не кончил. Сверх огромной текущей переписки, всегда точной и ясной, ему принадлежали ещё многие проекты и записки, между прочим и проект заселения западного Кавказа, утверждённый в 1861 году и обративший эту страну в чисто Русскую область, единственную, где не было никаких волнений напр. в 1877 г ., когда в прочих местностях Кавказского края либо кипели вооружённые восстания, либо подготовлялись. Когда, по упразднении Евдокимовского штаба и, должно быть, «за бесполезностью» на действительной службе, Забудский вынужден был, без всякого серьёзного дела, жить в Петербурге: тогда он сумел стать центром небольшого круга знакомых, которые собирались на его середы очень охотно. Наш известный военный историк, М.И. Богданович, часто посещавший эти середы, написал потом сочувственный некролог умершего в одной из газет. Мне Забудский не раз помогал своими указаниями и сведениями о Закубанском крае, о котором я, по заведённой уже раз привычке, начал, с самого приезда, составлять хоть небольшой, но систематический свод научных данных, особенно военно-географических. От него мне довелось узнать много и из того, что помещается в этих воспоминаниях.

Дом Н.Н. Забудского в Ставрополе был центром всего военного общества, а как гражданское почти не существовало, потому что губернские чиновники жили большею частию в одиночку или тесными кружками, то, стало быть, он и вообще в городе был первым, так как ни граф Евдокимов, ни губернатор Пащенко не блистали гостеприимством. Я не раз спрашивал потом ставропольцев, всегда ли это было так, или подобный образ жизни зависел именно от характера двух последне-названных лиц. Ответ был тот, что Ставрополь никогда не блистал общественной жизнью, да и не мог блистать: дворянства в Ставропольской губернии почти нет, а чиновники либо сидели по домам на скудном жалованье, либо копили побочные доходы и след. тоже прикидывались бедняками. Даже губернаторами там обыкновенно бывали люди скромные, без средств, выслужившиеся из министерских начальников отделений или старых вице-губернаторов, люди честные, но недалёкие. Про одного из них, некоего В-го, в Ставрополе, я думаю, и доселе сохранилось следующее предание, рассказанное мне Забудским. Проезжал через город, на пути из Тегерана в Петербург, Персидский посол. Его приказано было чествовать по возможности, и по тому местные Азиаты в минуту его приезда, на пороге отведённого ему дома, зарезали барана, через кровь которого посол и вошёл в сени. Это ему очень понравилось. На возвратном пути опять была в Ставрополе почётная встреча, но о баране забыли. Посол с улыбкой упомянул о прошлом разе в разговоре с полицмейстером, и тот, будучи нерасположен к губернатору В-му, решился воспользоваться этим случаем, чтобы поднять его на смех. На утро, явясь к его п-ву с обычным рапортом, он доложил, между прочим, что посол недоволен Ставропольским гостеприимством, потому что забыли такую простую вещь, как баран. Губернатор бросился извиняться, а полицмейстер распустил по городу следующее четверостишье, будто бы произнесённое Ставропольским сановником перед Тегеранским:

Для дружбы двух держав, России и Ирана,

И из почтенья к вам, степеннейший посол,

Готов бы я себя разрезать, как барана;

Но как же быть тут? Я осёл!

Про губернатора, бывшего в Ставрополе во время моего приезда туда, конечно, никто бы не смел сочинить подобных стихов; однако и он не был умственным или каким иным центром местного общества; ближайший же помощник его, вице-губернатор Вл., сделавшийся потом крупным деятелем на Кавказе, был одним из самых обычных и приятных посетителей дома Н.Н. Забудского.

Что касается до лиц, приехавших в Ставрополь на время, главным образом, из отрядов, то люди эти обыкновенно кутили, иногда напр. до того, что ночью отправлялись по городу с музыкою давать серенады под окнами некоторых знакомых. Но они быстро исчезали с горизонта, особенно при графе Евдокимове, который не жаловал кутежей и иногда высылал из Ставрополя разгулявшихся представителей de la jeunesse dorée с жандармами. Я застал почти лишь остатки этой золотой молодёжи, и потому помню только один случай её похождений, выходивший из ряда простых попоек. Именно, раз подкутившая молодёжь отправилась вечерком в слободку, к одной гостеприимной вдовице; там неожиданно был встречен какой-то мещанин, и за такую продерзость ему отрублено было ухо. Полиция переполошилась. Губернатор велел отправить мещанина в больницу, где ему приставили отрубленное ухо и окрутили голову повязками. На утро его превосходительство отправился к графу с жалобой, но там уже всё было улажено. С пострадавшим мещанином открыты были негоциации, и виновным приказано было, во что бы ни стало, помириться с ним, заплатив ему пеню. Последний торговался, просил 1000 рублей, а золотые джентльмены не хотели давать более пятисот. Вероятно, дело кончилось бы уступкою настояниям обиженного; но день пребывания в больнице, на овсянке и в особенно многочисленном обществе клопов, убедил его, что лучше взять пятьсот рублей и сейчас получить свободу, чем голодать на госпитальной провизии в течение следствия, которое, ещё Бог знает, чем бы кончилось. По уплате пени, «проказники» были высланы в отряды.

Впрочем, случай этот был не в 1861 г ., а позднее, через год или более. Поэтому, возвращаясь к хронологическому порядку событий, замечу, что собственно в первое моё пребывание в Ставрополе всё обстояло благополучно, и скандалов не было. Говорили, правда, что кто-то выпустил в театре, во время представления, на сцену воробья; но эта старинная шалость никого не занимала, и публика даже не доискивалась, кто бы это сделал? В следующем году, осенью, на фонарных столбах, в разных частях города, появился было список его наиболее заметных обитателей обоих полов с сопоставлением мужчин и женщин не по их легальным соотношениям, а по действительным симпатиям; но об этом тоже лишь потолковали, да и замолкли. Провинция являлась обыкновенной русской провинцией того времени.

Для меня Ставрополь был только воротами Кавказа; а потому, проведя в нём четыре-пять дней, я спешил отправиться к себе в Псебай, где была штаб-квартира Севастопольского полка. Забудский предупредил меня, чтобы я не дивился местоположению Псебайского укрепления, потому что оно было выбрано генералом К-м после сытного завтрака, обильно политого Марсалою и Кахетинским. Но как ни был я таким образом подготовлен, всё же не мог не удивиться, когда прибыл на место. Крепостца была примкнута к высокой и крутой горе так близко, что, стоя на последней, можно было камнями выбивать стёкла в жилых постройках внутри форта, что горцы и делали. Наблюдать за всем происходившим на улицах, дворах и даже внутри домов было чрезвычайно легко, а потому не могло быть сомнения, что Кахетинское и Марсала в самом деле играли главную роль в деле основания Псебая. Впрочем, одного ли Псебая? По дороге, в 10 верстах от него, я встретил другое подобное же укрепление, Шедок, и оно тоже построено было у подошвы горы; только на высоте последней стоял сторожевой блокгауз, чего в Псебае не было. Шедок представлял любопытную особенность: в стратегическом отношении он, в 1861 году, был совершенно не нужен, а между тем отнимал для гарнизона роту солдат. Уверяли, что он прикрывает мост через Лабу; но это был вздор, потому что мост находился от него в четырёх верстах. За чем же он оставался, когда горцы из окрестностей были выгнаны, и передовая линия наша была перенесена на Ходзь и Губс? — А за тем, во-1-х, что штатные укрепления всегда требовали отпуска ремонтных денег инженерам, которые чинить их и не думали, а во-2-х, что Шедок прикрывал домашнее хозяйство командира Севастопольского полка. Тут у него солдатики сеяли овёс для лошадей, пшеницу для приготовления муки на лазаретный белый хлеб, садили овощи, косили сено на окрестных лугах и даже ухаживали за пчельником, доставлявших мёд для больных в полковом лазарете и для торгашей в станице Лабинской, главном соседнем рынке.

Упомянув о Шедоке и Псебае, не могу вообще не остановиться на системе тогдашних укреплений за Кубанью. Их было не мало, и, смотря на карту, какой-нибудь иностранец должен был думать: как русские обдуманно, систематически и не жалея средств, идут вперёд, расчищая поле для цивилизации!.. Увы! Это была фикция, которая обманывала, конечно, и большинство наших соотечественников. Огромное число укреплений в инженерном смысле никуда не годилось, кроме вывода на них ремонта. Недалёкие от Псебая и Шедока Хамкеты явились тому, в 1862 году, пример. Земляная ограда этого укрепления была так плоха, что одна из 2-х бывших в нём пушек была ограждена плетнем, чтобы горцы её не украли ночью, и такое состояние крепости было именно причиною дерзости, с которою Черкесы, её атаковали и отчасти сожгли, доставив почтенному коменданту, полковнику Г...цу, Георгиевский крест на шею «за отбитие штурма превосходного в силах неприятеля». Укрепление Ахметовское, существовавшее на Лабе, ещё более знаменито не в официальных, конечно, а в действительных летописях покорения Кавказа. В 1851 году оно было в столь печальном состоянии, что его не решались показать одному, путешествовавшему в то время по Закубанью, важному лицу; а между тем по маршруту следовало показать, хотя бы ради великолепного соседнего Ахметовского ущелья. Важная особа провела ночь в станице Лабинской и на утро должна была выехать по направлению к Ахметовскому. Но тут получено было, как раз кстати, уведомление от лазутчиков и с расположенных по Лабе казачьих постов, что огромная партия горцев переправилась с левого берега реки на правый и заняла лесистые балки, пересекавшие дорогу. Предстояли кровопролитные дела, а местные власти получили свыше инструкцию не подвергать опасности жизнь особы, да и вообще не затевать, во время её пребывания за Кубанью, бесполезных кровопролитий. Ну, и решили, подумавши, отложить поездку в Ахметовское; et pour mieux garder les apparences, выдвинули на юг от Лабинской отряд, под начальством остроумного подполковника И...ского, который был тёртый кавказец и человек близкий чуть ли не графу Воронцову, тогдашнему главнокомандующему. Подполковник дождался, когда особа проснулась, напилась кофею и села в экипаж, чтобы ехать в Прочный Окоп, т.е. совсем в сторону от Ахметовского. Тогда он открыл огонь, и не только ружейный, а пушечный. Послали узнать, зачем это он делает? — «А преследую атаковавшую меня партию, которая, вероятно, думала пробраться на дорогу из Лабинской в Прочный Окоп, чтобы напасть на знатных проезжих; теперь она опрокинута и спасается»... Стреляли по пустой опушке кустарника; но это не помешало И...скому получить Станислава на шею.

Кстати о И—м, одном из известнейших Кавказских офицеров. Я не имел чести знать его лично; но слава его на всём пространстве от Тамани до Баку и от Тифлиса до Ставрополя была так велика, что множество рассказов о нём навсегда сохранились в моей памяти. Приведу два-три, наиболее характеристических для самого героя их и для Кавказской жизни. Князь Барятинский, давно знавший и любивший И—го, по приезде своём в Владикавказ, в 1856 г., в звании наместника и главнокомандующего, делал официальный приём начальников частей, т.е. полковых и других командиров. Он знал, что в прежнее время И—й не раз терпел нужду в деньгах, а потому, естественно, спросил его, поправились ли наконец его дела теперь, когда он стал командиром одного из казачьих полков? — «Покорнейше благодарю, ваше сиятельство, — отвечал И—й, — справки на овёс утверждены хорошие, и у меня остаётся иногда полтинник с четверти, а иногда и больше»... Можно себе представить физиономии всех присутствующих, из которых каждый, получая, может быть, и более полтинника с четверти, никогда не дерзнул бы признаться в этом главнокомандующему на официальном приёме. В другой раз И—й отличился ещё большею самостоятельностью, чтоб не сказать оригинальностью. Назначили его командовать одним из полков, поселённых на Лабе. Явясь к атаману в Ставрополе, он, между другими указаниями, получил настойчивое требование покончить множество следственных дел, бывших в полковой канцелярии и оставшихся без движения. — «Пожалуйста, — говорил атаман, — порешите вы со всеми этими кляузами, которые развелись до того, что некому поручать следствий; потому что каждый офицер сам состоит под двумя-тремя, и всё из-за вздора, из-за каких-нибудь перебранок и драк, или из-за потрав, из-за баб, и т.п. Вы очень меня обяжете». — «Слушаю, ваше пр-во», — отвечал И—ий. И, прибыв в полковую квартиру, он потребовал немедленно к себе все следственные дела, отобрал из них те, которые были поважнее (вероятно одни арестантские), а прочие все бросил в печку и донёс атаману об успешном их окончании... Я не припоминаю известного анекдота о штанах, которые будто бы служили главным отличием для некоторых лиц, долженствовавших отличаться преимущественно головами: этот анекдот, героем которого также был И—й, известен, я полагаю, целой России.

часть 2