Ставрополь

Филологическая книга СГУ


 

Вернуться к началу.

Ставрополь. История города и Края.

Филологическая книга СГУ

Положение город а Ставрополя

Город Ставрополь лежит под 45° 3’ 5’’ северной широты и 10° 49’ 33’’ восточной долготы по С.П. меридиану. Он расположен между реками: Ташлою и Мутнянкою.

Местоположение города Ставрополя

Местоположение города Ставрополя представляет большую высоту, состоящую из нескольких уступов и образую­щую по течению рек и ручьев глубокие овраги. Высота эта к северу ограничивается крутою покатостью, составляю­щею береговой скат реки Ташлы, к северо востоку образует мыс, на котором построена крепость. Отсю­да до родников реки Мутнянки она имеет слабую покатость на восток, на которой берут начало свое ручьи, составляю­щие чрез свое соединение речку Желобовку, но, подходя к родникам реки Мутнянки, покатость ее делается круче и, обогнув реку Мутнянку, выдается мысом у винного подвала и образует таким образом глубокое русло этой реки. От винного подвала высота эта имеет крутую покатость на 10 сажень9 и подходит каменным уступом к роднику Карабину, потом, обойдя этот ручей и образовав отлогий хребет, простирается между означенным ручьем и рекою Мамайкою, составляя берег сей последней реки. Высоты за рекою Ташлою, простираю­щиеся к Круглому лесу, имею т также общее склонение на восток и состоят из уступов, по наружному своему образованию они похожи на высоты, простираю­щиеся на правом берегу этой реки.

Новости Ставрополя / Карта Ставрополя / Погода ставрополь

Афиша Ставрополя / Ставропольский форум

Контакты

Скачать логотип


icq-961229
e-mail-написать
tel-89187528737

Раздел статей
БеSPредеL
О жизниО любви
Мужчина и Женщина
ForУмные игры
ЮмоR
Другая сторона
Компьютерный RaZдел
ОпRоSы
В мире науки.
С.М.И.

1861 Венюков Кавказские воспоминания ч.2

Возвращаюсь от И—го и его причуд к делу серьёзному, к службе. Я приехал в Псебай 31 декабря вечером, когда уже смеркалось, и от крепостных ворот был прямо приведён в дом полкового штаба, где жили адъютант и казначей и где имелась ещё комната именно для приезжих. Едва я успел присмотреть за переносом вещей из саней в эту комнату, как адъютант передал мне приглашение полкового командира Вас. А—ча Геймана, не откладывать моего представления к нему до завтра, а явиться сегодня же в 9 часов прямо на бал, который полк давал сам себе по случаю наступавшего Нового года и завтрашних именин самого Геймана. Таким образом, я, при вступлении в полковую жизнь, увидел её в таком блеске, в каком уже более потом никогда не видел. В.А. Гейман принял меня очень любезно, тут же представил прочим штаб-офицерам и некоторым полковым дамам, а через полчаса прямо объявил мне, что он очень рад, что наконец у него будет батальонный командир человек молодой, что со стариками служба теряет, что и солдаты больше любят молодых начальников и охотнее за ними всюду идут... откровенность, которая едва ли могла понравиться прочим батальонным командирам, из которых ни одному не было менее сорока лет, а иным и за пятьдесят.

На другой день, по случаю именин В.А. Геймана, у него был обед и, конечно, опять шампанское, причём именинник охотно подливал в бокал своему пятилетнему сыну, говоря, что «Егорка у меня молодец, настоящий Кабардинец 1 : умеет убить муху», т.е. пить и не напиваться до потери сознания. «Мне, — прибавлял он, — до сих пор не дали Георгия, ну так вот я распорядился своего приобрести». Мальчик, по-видимому, так был и веден, чтобы впоследствии стать полководцем. Молодой человек теперь подвизается на юридическом поприще и получил образование не на биваках, даже не в военной гимназии, а в училище правоведения. Tempora mutantur!

В первых числах января я уехал в отряд, который стоял лагерем верстах в 45 от Псебая, на Фюнфте. Вечер, когда мы прибыли туда (разумеется под прикрытием особой колонны) был холодный, хотя и тихий; костры ярко горели, и из разных мест довольно беспорядочного лагеря доносились то песни, то звуки кларнетов, металлических тарелок, бубнов и других инструментов собственной солдатской музы. В.А. Гейман, к которому я явился, как к начальнику отряда и полковому командиру, сейчас послал за моим батальонным адъютантом и поручил ему немедленно озаботиться приготовлением моей палатки, а меня самого попросил отужинать «по-солдатски, чем Бог послал». Тут я впервые увидел довольно многочисленных чинов его отрядного штаба: дежурного штаб-офицера, офицера генерального штаба, старших и иных адъютантов, отрядного доктора, разных ординарцев и даже нескольких, как выражался сам Гейман, фазанов, т.е. светских джентльменов из Тифлиса, Владикавказа, Шуры и т.п., которые приезжали в боевые отряды для получения отличий, без всякого уважения к правам лиц действительно служивших, для которых вероятность служебных наград, таким образом, сильно уменьшалась, потому что число всех возможных наград определялось заранее нормою, из которой ни отрядные начальники, ни даже командующий отрядными войсками выходить не могли, в противоположность тому, что было, напр., в 1863 году в Польше. Вся эта многочисленная свита отрядного начальника, разумеется, получала особые рационы; служба же её, за исключением двух-трёх лиц, состояла лишь в том, чтобы в случае общих движений отряда сопровождать начальника для развоза его приказаний, а в обыкновенное время ходить по гостям, лежать у себя в палатках с папироскою в зубах и с каким-нибудь старым журналом в руках, да сытно обедать и ужинать в столовой командира. Нравственной связи между этими лицами не было никакой, что и обнаружилось во время ужина. Разговор был довольно шумен, но необщ, неискренен и вертелся на предметах совершенно ничтожных. Кое-кто, для развлечения, кормил гейманову собаку, другие подносили ей с чихирем, от которого она упорно отворачивалась... Когда я после ужина отправился в свою палатку и остался в ней один, мне стало не по себе. Холодный воздух походного жилища заставил жаться и уходить глубже под одеяло: ещё более действовало на нервы закравшееся в душу убеждение, что я, собственно говоря, здесь один, не в палатке только, а может быть в целом лагере...

С удовольствием вспоминаю теперь, что чувство это на другой день рассеялось и что этим я был обязан, прежде всего, новым своим сослуживцам, т.е. 4-му батальону Севастопольского полка, полученному мною в командование. Когда, знакомясь с ротами, я обходил их лагерные линейки, где они были выстроены и здоровался с солдатами, в их громких, бодрых приветствиях слышалось столько беззаботности, самоуверенности и, готов сказать, безропотного довольства каждого своим нравственным состоянием, что временно набежавшая хандра отлетела. И когда на вопрос мой стрелковой роте: «От чего у вас, братцы, мало Георгиевских кавалеров?» солдаты отвечали: «Постараемся заслужить», а вполголоса, из задней шеренги, прибавили: «Некому нас было вводить в дела-то», — то нравственная связь с подкомандными людьми зародилась, как искра огонька, который должен был светить в будущем. А ведь в этой связи кроется такой источник внутренней мощи, что, я думаю, ею, главным образом, были сильны Леонид и Кортец, Наполеон и Суворов.

Вечером пошёл я по кухням пробовать солдатскую пищу. Разумеется, кашевары и артельщики подсовывали пробные порции и, разумеется, что я их отвергал. Солдатам это понравилось, особенно после того, как я, подсев к одной кучке из 5-6 человек, съел у них обыкновенною солдатскою ложкою немного щей и тут же дал им несколько мелочи, советуя пополнить съеденное мною водкою из духана (трактира). Мой батальонный адъютант, Н.И. Д-ов, также много содействовал возвращению ко мне хорошего расположения духа. Это был один из тех симпатических юношей, которых много привлекала на Кавказ отчасти поэтическая натура, отталкивавшая их от прозаической службы в России, отчасти желание сделать хоть какую-нибудь карьеру, а отчасти, и едва ли не больше всего, стремление честно исполнить свой идеальный долг перед родиною. Люди «без страха и укоризны», они служили так, как не служат в «высших» административных сферах: бескорыстно, в стороне от интриг, всего ожидая от признания их заслуг непосредственным их начальством и хорошо зная притом, что не этот путь ведёт к земному величию. Ни заграничные командировки «по делам службы» в департамент Ландов во время сбора и продажи там винограда, ни поездки в Курские деревни для осмотра стоянок войск во время жатвы хлеба, — не входили, даже в отдалённом будущем, в их расчёты. И много, много, если вдали перед их воображением рисовалась тёплая квартирка в три-четыре комнаты и толстопузый мальчишка лет трёх, который мешает маме отбирать ягоды на варенье... Прошу Н.И. Д-ова, ему попадутся на глаза эти строки, извинить меня за такую неделикатность: мы ведь с ним были искренно-хороши, и он снисходительно позволял мне называть себя «начальством» и даже откликался на это слово.

«Начальство» в первый же день моей лагерной жизни познакомило меня с одною из важных её закулисных сторон. Обходя роты, я заметил, что они малолюдны и, думая, что это происходит от большого числа больных и раненых, спросил подробную ведомость расхода людей, которая должна была всегда иметься в батальонной канцелярии. Ведомость эта и теперь у меня перед глазами, так как я сохранил её как исторический документ. Из неё я вижу, что на 982 человека по спискам батальона, больных было всего 28, а на лицо всё-таки оставалось не более 452-х. Где же были остальные 502 человека? А вот где: по 4 человека из роты при полковом штабе в учебной команде; по 5 человек из роты на ротных дворах в станице Переправной; 2 по 3—4 человека с роты при полковом обозе; по 1—2 человека с роты на известном уже Шедоке, для охраны полковых пчельника, овса, сена и пр., для чего нестроевой роты (250 чел.) недоставало; на послугах у разных лиц полкового штаба было от батальона человек 10, на послугах при полковом лазарете человек 5; в станице Тифлисской, на постройке моста через Кубань, числилось человек 20, но было известно, что они находятся отчасти в имении г. Е., для постройки домов на недавно пожалованной ему земле; на «линии», т.е. в разных казачьих станицах по Кубани, числилось «для закупки скота» человека по 2—3 от роты; это были, в сущности, люди, отпускавшиеся на заработки разными властями, иногда даже просто фельдфебелями, разумеется, за небольшой оброк… Впрочем, переписывать всю ведомость, да ещё с пояснениями, было бы долго. Довольно повторить, что из 982 человек, которых казна кормила и одевала, на действительной службе находилось лишь 452, т.е. не более 48%, остальные были «в расходе». Это подобных-то расхожих людей отыскал 40.000 Н.Н. Муравьёв-Карсский, когда вступил в 1854 г ., в командование Кавказским корпусом; они, действительно, находились большею частью «на огородах», как он кому-то писал об этом.

Мы стояли на Фюнфте недолго и, покончив с устройством спуска и дороги, направлявшейся к р. Белой, перешли на Фарс, в то место, где теперь стоит станица Царская, ограждением которой и занимались добрых полтора месяца. В это же время производилась, от времени до времени, рубка просеки, долженствовавшей привести нас в Дахо, тогдашний центр враждебной нам части Абадзехов. Говорю части , потому что ближайшие к лагерю Абадзеки, из леса Тхачок, т.е. с Фарса и Губса, относились к нам дружелюбно и постоянно привозили на продажу сено, кур, яйца и т.п. Я нередко покупал эти предметы и, признаюсь, не знаю, как бы мог прокормить, без участия Черкесов, до весны свою верховую лошадь и пару упряжных, которые возили мой походный скарб. Тем не менее, участь этих временных друзей в ту пору была уже решена: тотчас по стаянии снега и прежде, чем леса успеют одеться листьями, они должны были убираться за реку Белую, оставляя свои родные земли нашим переселенцам, которые, в числе многих тысяч, готовились при первом подножном корме двинуться за Кубань из губерний Воронежской, Тамбовской, Рязанской, Курской, с Дона и пр. Знали ли горцы об этой участи? — не могу сказать; но догадываться были должны, потому что ведь если мы строили Русские станицы, то, конечно, не для того, чтобы оставлять среди их Черкесские аулы. Это присутствие станиц, а не одних укреплений, всегда было роковым для горцев, и от того-то они так настойчиво ходатайствовали о прекращении колонизации перед Государем Императором, когда Его Величество посетил западный Кавказ в Августе 1861 года.

Не могу, по поводу этого ходатайства, не рассказать одного важного исторического факта, известного очень немногим. Когда Государь прибыл на Кавказ, то охотно изъявил согласие на приём горских старшин, которые должны были заявить свои пожелания. Кажется, что в то время в высших правительственных сферах не было решено, вытеснять ли горцев с их земель или оставить их там, ограничась проведением через эти земли дорог и постройкою укреплений? Следующие слова официального «Обзора царствования императора Александра II», изд. в 1871 г ., заставляют думать, что правительство было склоннее на последнюю меру. Именно в «Обзоре» говорится: «Огромность жертв, которых требовал план изгнания горцев из их убежищ и жёсткость такой меры смущали энергию исполнения... Его Величество, принимая горских депутатов, предложил им сохранение их обычаев и имуществ, льготу от повинностей, щедрый замен тех земель, которые отошли бы под наши военные линии , и требовал только выдачи всех Русских пленных и беглых. Что же отвечали горские старшины? На следующий день они представили челобитную, в которой требовали немедленно вывести Русские войска за Кубань и Лабу и срыть наши крепости ». — Факт этот верен, да только в рассказе не договорено кое-что, что, может быть, было и неизвестно рассказчику и что именно я хочу здесь сообщить. После милостивого приёма Государем депутатов, граф Евдокимов сильно опасался, что горцы примут императорское предложение и останутся на своих землях, под «покровительством» России, чего он никак не хотел допустить, порешив в своём уме выгнать их из гор всех до последнего. Зная легковерность азиатов, он командировал к ним ночью своего приближённого, полковника Абдеррахмана, и приказал ему внушить горцам, что они могут требовать теперь всего, даже удаления наших войск за Лабу и Кубань и срытия укреплений. Те поддались на коварный совет, и участь их была решена. 3 Кажется, это было именно на Фарсе, немного повыше того места, где расположена теперь станица Царская. И если когда-нибудь будет поставлен графу Евдокимову памятник на Кавказе, 4 то, я думаю, что лучшего места для него нельзя выбрать, как высоты, прилегающие к этой станице с востока, где совершилось достопамятное событие.

В двадцатых числах февраля большая часть нашего отряда, с Гейманом во главе, ушла на Ханский Брод, в район действий Майкопского или Абадзеховского отряда. Здесь вообще стоит сказать, что завоевание Залабинского края совершалось четырьмя большими отрядами: Натухайским, Шапсугским, Абадзехским и Фарсским, переименованным потом в Даховский. Каждый отряд заключал, со включением гарнизонов укреплений и постов, до 20.000 человек (по спискам) и имел свой район действий. Наша задача была очищать и подготовлять для колонизации страну по верховьям Фарса и Белой, т.е. в самой трудной, гористой и лесистой части Залабинского края; Абадзехский отряд полк. Горшкова действовал на среднем течении Белой, а потом на Пшехе и далее на Пшише; Шапсугский отряд полк. Левашова имел район действий в второстепенных, но крайне лесистых горах земли шапсугов, на Юге от Екатеринодара; а Натухайский, известного черноморского «батьки» (атамана) Бабича — в земле натухайцев, около Новороссийска и укр. Крымского. Это полукружие, которого хорда приблизительно равнялась 300 верстам, граф Евдокимов постепенно суживал и подвигал к Юго-западу, т.е. к Чёрному морю. С необыкновенною точностью рассчитывал он вперёд на 2-3 месяца все движения войск, все работы, которые они должны были провести, и все боевые действия, которые им предстояло исполнить. Обыкновенно за месяц и более было известно, когда граф явится в такой отряд для предпринятия чего-нибудь решительного, и никогда войска не ошибались в ожидании. Это казалось почти колдовством, и не одним солдатам, которые вследствие этого глубоко верили, что если что сказал Евдокимов, то, значит, будет сделано, день в день, час в час. Иногда, если обстоятельства требовали, граф притягивал на время несколько батальонов из одного отряда в другой, соседний, и всё это по строгому, математическому расчёту, чтобы не терять лишнего дня в передвижениях без дела. Это случилось и в настоящем случае, когда для устройства постоянной переправы за р. Белую, севернее Майкопа, потребовалось стянуть массу войск батальонов в 20. Устройство моста и началось немедленно по прибытии графа из Ставрополя; но тут судьба подшутила над его расчётами, если не над железною волею. Огромная прибыль воды, вследствие дождей и ранних оттепелей, снесла устроенную настилку, и часть войск, переправившаяся на левый берег реки, осталась там без продовольствия, в лужах, под выстрелами с соседних лесистых высот, занятых горцами. Абадзехи воспользовались нашими затруднениями, сделали сильное нападение и причинили нам немало вреда. Между раненными в то время офицерами находился и командир одного из батальонов, полковник Момбели, один из Петрашевцев 1849 года, который за итальянским именем скрывал чисто русскую душу и всегда оставался человеком гуманным. Почти одновременно с этою неудачею, скоро, конечно, исправленною, была и другая, на Белой же, но выше Майкопа. Колонна, ходившая из этого укрепления для снабжения продовольствием постов, лежащих к стороне Дахо, была порядком пощипана горцами, и нам с Фарса приходилось ходить на место неудачной битвы, чтобы подобрать тела убитых, которых сами участники в бою не успели унести с собою. Тут я в первый раз увидел, как Горцы «обесчещивали» тела гяуров, отрезывая некоторые органы и кладя их в рот убитым. Наша военная прогулка была впрочем недолга; зато Гейман с большею частию отряда долго пробыл у Ханского Брода. Когда же, наконец, эти батальоны вернулись, то ругательствам не было конца. «Скажите, пожалуйста, — говорили одни, — на какого чёрта понадобилось Евдокимову строить мост у Ханского Брода? Река там очень быстра, противоположный берег командует нашим, дорогу от моста к Пшехе пришлось устраивать через лесистые горы, тогда как у самой станицы Белореченской, т.е. против устья Пшехи, река тиха, а противоположная сторона представляет низменную равнину? И что мы выиграли? По прямой линии от Белореченской, где сложено 70.000 четвертей провианта для предстоящего похода в долину Пшехи, до будущей Пшехской станицы, всего восемь вёрст; а теперь этот провиант должен будет делать двадцать восемь и из них половину по скверной и небезопасной дороге. С Кубани на Пшеху всё движение непременно будет идти через Белореченскую; к Ставрополю этот путь тоже короче; на верхнюю Пшеху будет устроен путь южнее Майкопа»... — «И какое время подобрал для устройства моста: когда река в розливе!» — замечали другие. — «Да, уж стратег!» — прибавляли третьи... Но был один скептик, который с улыбкою возражал: «Нет, господа, все распоряжения по устройству переправы именно у Ханского Брода вполне рациональны. Во-1-х, мост потребуется часто чинить, а это ведь инженерам хлеб, да пожалуй и не одним инженерам. Во-2-х, провиант будет перевозиться de jure не на 8, а на 28 вёрст, да ещё по опасной дороге, следовательно, с подрядчика, который de facto станет возить по прямой линии, можно будет взять интендантам хороший магарыч, уплатив из казны и ему сумму для него безобидную. В-3-х, впрочем зачем третья причина, когда и двух довольно?»... Слушатели улыбались и поддакивали, но в одном они ошибались. Подрядчики на торгах действительно выпросили за перевозку крупную сумму, по 1 р. 80 коп. с четверти за 28 вёрст; да граф Евдокимов не утвердил торгов, а, сбавив цену до 1 р. 50 к., поручил перевозку одному индендантскому чиновнику, вероятно считавшемуся вполне благонадёжным и носившему фамилию Д-го. Говорили, что он в родстве с какою-то пожилою дамою в Ставрополе, которую граф очень уважал; да подите, разбирайте все эти сплетни! А что г. Д-ий возил целый год хлеб из Белореченской в Пшехскую по прямой линии, т.е. минуя мост у Ханского Брода, так я потом видел сам; и плата возчика была с четверти по 60 копеек, а не по 1 р. 50 к.

По возвращении Геймана мы скоро перешли с фарса на Губс и занялись устройством Хашкетинской станицы. Впрочем, ещё прежде того было сделано движение к стороне Дахо, где просека в лесу была ещё проложена на несколько вёрст и расширена. Во время этого движения был убит командир стрелковой роты моего батальона, 18-летний поручик Энгельгардт. Паж по воспитанию, но человек небогатый, он предпочёл боевую армейскую службу гвардейской и пламенно желал участвовать «в деле». Уступая его просьбе, Гейман двинул его роту первою в огонь, как только появились горцы, мешавшие нашим работам. Юноша шёл впереди и пал поражённый пулею в самое сердце. Эта потеря вызвала общее сожаление; Гейман был сердит сам на себя, «зачем послушался мальчика», и просил меня уведомить о случившемся мать убитого...

Лермонтов был, в своё время, без сомнения, прав, когда говорил, что «плохи наши лекаря». Через двадцать лет после него дело было не лучше. Из роты Энгельгардта было несколько человек раненых, которых принесли в лагерь. Нужно было переменить повязки, сделанные на скорую руку под выстрелами; за дело взялся батальонный лекарь, которого солдаты не без основания не любили. Раздевая раненых на морозе, в холодной палатке, он грубо отдирал прежние повязки от вспухшей кожи, с которой они склеились посредством запёкшейся крови, отдирал, не смочив даже тёплою водою. Раненые кричали в исступлении. Я решился употребить власть и, подойдя к этому живодёру, сказал ему пару слов, совершенно официальных, но таким тоном, что он не пикнул и спешил исправиться... по крайней мере на этот раз. Геймана я просил отправить этого эскулапа в Псебай лечить лихорадочных или вообще обыкновенных больных. Тот согласился, но прибавил: «Да ведь там он будет ещё вреднее, потому что во внутренних болезнях не понимает ничего»... Не помню уж, ходил ли он потом с батальоном или нет; но подобных эскулапов, к сожалению, на Кавказе было немало.

Март месяц был роковым для абадхезов правого берега Белой, т.е. тех самых друзей, у которых мы в генваре и феврале покупали сено и кур. Отряд двинулся в горы по едва проложенным лесным тропинкам, чтобы жечь аулы. Это была самая видная, самая «поэтическая» часть Кавказской войны. Мы старались подойти к аулу по возможности внезапно и тотчас зажечь его. Жителям предоставлялось спасаться, как они знали. Если они открывали стрельбу, мы отвечали тем же, и как наша цивилизация, т.е. огнестрельное оружие, была лучше и наша бойцы многочисленнее, то победа не заставляла себя долго ждать. Но обыкновенно Черкесы не сопротивлялись, а заслышав пронзительные крики своих сторожевых, быстро уходили в лесные трущобы. Сколько раз, входя в какую-нибудь только что оставленную саклю, видал я горячее ещё кушанье на столе недоеденным, женскую работу с воткнутой в неё иголкою, игрушки какого-нибудь ребёнка брошенными на полу в том самом виде, как они были расположены забавлявшимся! За исключением, кажется, одного значительного аула, которого население предпочло сдаться и перейти в равнинную полосу, отведённую для покорных горцев, мы везде находили жилища покинутыми и жгли их дотла. Думаю, что в три дня похода мы сожгли аулов семьдесят, впрочем преимущественно небольших, так что совокупное их население едва ли превосходило тысяч пять душ. Для солдат это была потеха, особенно любопытная в том отношении, что, неохотно забирая пленных, если таковые и попадались, они со страстным увлечением ловили баранов, рогатый скот и даже кур. Этот захват покинутого горцами и отбитого у них имущества был приведён в систему. Куры могли становится частною собственностью поймавших их; но быки и бараны делались общим достоянием отряда и шли в раздел между всеми участвовавшими в набеге. Помню один из случаев такого раздела. На небольшую лужайку перед палаткою Геймана был согнан весь скот и распределён на разряды: бараны отдельно, телята и мелкие бычки отдельно и наконец крупный скот отдельно. Сосчитали число животных, сделали небольшую арифметическую выкладку, почём дать на батальон и, кажется, даже на роту, и стали передавать выборным от этих рот, считая двух телят или молодых бычков за одного взрослого. Крупный скот предпочтительно пошёл «в пользу полкового лазарета», т.е. угнан был на Шедок, для обработки полковых пашен; весь прочий был роздан частям войск, находившихся налицо. Всё делалось чинно, в порядке; но вот одному солдату крайне понравился какой-то баран, с особенно длинною шерстью, годною на папаху. Он успел увести его «не в счёт»; но тут же был пойман и подвергся свирепому наказанию. Гейман приказал держать его стоя и дать триста не розог, а конечно палок, тут же вырезанных в лесу. Несчастный сначала кричал, потом замолк, и только слышалось хлестание лоз, наведшее на всех ужас. Гейман стоял хладнокровно, с раздувшимися ноздрями, с налитыми кровью глазами и только изредка приговаривал: хорошенько!.. Непроходимая бездна легла с этой минуты между мной и им, как человеком, хотя мы все продолжали оставаться в наилучших отношениях как сослуживцы.

Здесь вообще я позволю себе сказать несколько слов об этом известном Кавказском воине, которого боевая репутация была так значительна, что в 1870-х годах в Петербурге думали сделать его начальником войск в Закаспийском крае, где бы он мог проявить свои способности самостоятельного полководца, на что впрочем Кавказское начальство не соглашалось. Герой Ардагана и Деве-Бойну, но и виновник Зивинского поражения, В.А. Гейман, не смотря на немецкую фамилию, был Русский, православный, вовсе не знавший немецкого языка и даже не любивший немцев. Он был человек, по происхождению, очень бедный, не получивший почти никакого образования, мало читавший, но мало-помалу приобретший в военных науках кое-какие практические познания, которые хорошо умел применять к делу: обстоятельство едва ли не более важное для практического военного человека, чем изучение обширных трактатов стратегий, практики, военной администрации и пр. Начав службу на Кавказе юнкером, он в совершенстве изучил всю технику Кавказской войны, т.е. уменья употреблять небольшие силы на тесном театре действий. Природа наделила его превосходным качеством для начальника при таких условиях: блестящею храбростью и презрением опасностей, доходившим до того, что он намеренно выставлялся сам со спутниками, которых мужество хотел испытать, на самых опасных местах; при этом сознание опасности не только не заставляло его терять голову, т.е. страшиться или слепо лезть вперёд, а напротив, делало его более чем когда-нибудь распорядительным и даже находчивым. Это была натура, напоминавшая Французского маршала Массену, с тою разностью, что Массена вне боя был молчалив, а Гейман скорее болтлив. Две простреленные руки, которые он по очереди носил на повязке и это истинно боевое мужество привязали к нему во время боя солдат, которые вне боя не любили его за жестокость, часто проявлявшуюся по самому пустому поводу, как я уже привёл пример выше. В офицерском обществе он был довольно приятный собеседник, знавший немало холостых анекдотов; но его резкость, особенно когда он сердился, что случалось нередко, выходила нередко из всяких пределов приличия. Многие подчинённые и даже люди равные с ним по положению ненавидели его от души за нанесенные обиды, в которых он далеко не всегда извинялся. Отличный боевой офицер, он был плохим хозяином и вечно страдал безденежьем, даже когда командовал полком и отрядом, причём доходы его могли простираться от 20 до 25 тысяч рублей в год. Одно время в Севастопольском полку была распространена карикатура, где Гейман был изображён открывающим полковой денежный ящик, из которого вылетают воробьи. Для контраста рядом изображён был ящик соседнего К-го полка, туго набитый деньгами.

часть 3

Администрация города Ставрополя / Ставропольский государственный университет /
Ставропольский государственный краеведческий музей им. Г.Н. Прозрителева и Г.К. Праве

При использовании материалов книги не забывайте об авторских правах и указывайте пожалуйста ссылку на ресурс.

Издательство Ставропольского государственного университета, 2007


cron