1864 Путешествие Василия Верещагина часть 6

Но к вечеру явилось подкрепление, войска подоспели с разных сторон, и развязка этой кровавой драмы была совсем другая, чем можно было до тех пор ожидать. Восставшие не могли бороться с такой силой, сдались, и с ними поступили, как обыкновенно поступают в таких случаях: двенадцать из них были повешены на месте, более ста — сосланы в Сибирь и разные другие места.

Причины этого восстания были религиозный фанатизм и ненависть, которую обыкновенно чувствуют побежденные народы к победившему их. О неудовольствии частных лиц и их интригах не стоит и говорить. Все это мелочи. Но что сталось с Хаджи-Муртузом. Спустя восемь месяцев после описанных мною происшествий, он еще бродил в горах и лесах той местности. Никто из горцев не решился бы выдать его, но он сам отдался в руки властей по просьбе жителей, для которых очень тягостно было кормить солдат, назначенных разыскивать его. Приговоренный к смерти, он был помилован и сослан на жительство в одну из наших дальних внутренних губерний. Я навестил его в то время, когда он еще содержался в Тифлисе в крепости, и долго разговаривал с ним. Лицо его выражало грусть и усталость. Участь его еще тогда не была решена: его судили военным судом, и никто не знал, чем кончится это дело.

Дарьяльское ущелье наводит на путешественника страх, смешанный с каким-то тоскливым чувством. Кажется, что вот-вот эти громадные гранитные массы обрушатся и задавят вас. Скалы прямо и гордо подымаются к небу. Никакой признак растительности не нарушает их мрачного серого колорита. Густые облака тяжелым и влажным саваном застилают вершины этих великанов, и солнечному лучу очень редко удается пробить густой покров их. Дождь почти беспрерывно идет в ущелье. Вода двух рек журчит у подножия Дарьяла: на севере Терек стремится сначала к Владикавказу, потом внезапно поворачивает к востоку и течет в Каспийские море. На юге Арагва несет свои воды в Куру, впадающую тоже в Каспийское море.

Как Терек, так и Арагва стекают со снежной вершины Казбека. Гора эта поднимается над Дарьяльским ущельем, почти в самой середине его.

Большая военная дорога в Грузию, единственный путь сообщения между Россией и Закавказьем, идет по берегу Терека и Арагвы. Она построена кавказскими солдатами и приносит громадную пользу этому краю. Следующее место из донесения генерала Кноринга, бывшего начальника кавказских войск, дает верное понятие об этом громадном труде. На всяком шагу труд этот встречал бесчисленные препятствия и невероятные затруднения, вследствие чего так медленно подвигались эти циклонские работы.

«Терек, — пишет Кноринг, — течет с невыразимой быстротою. Он прорезывает в двух местах кавказский кряж во всю его ширину. Единственно возможный прямой путь сообщения с Грузией пролегает через этот узкий проход, образовавшийся между двух громадных скал. Чтобы переехать Терек у границ Грузии, надобно на расстоянии тридцати пяти верст построить восемнадцать мостов. Мосты эти нельзя иначе утвердить, как соединив оба берега поперечными деревянными перекладинами. Ежегодно изменяемое русло реки и огромные каменные глыбы, которые она в своем течении смывает и уносит с собой, не дозволяют построить мост иначе, как с перекладинами. В некоторых местах Терек течет на таком близком расстоянии от скал, что не оставляет никакого проезда по обоим берегам своим. Приходится, так сказать, цепляться по узкой береговой тропинке, по которой иной раз с трудом перебирается телега».

В настоящее время вместо этой неутешительной картины, начерченной Кнорингом, путешественник находит хорошее шоссе, прекрасные мосты и станционные дома — словом, такую дорогу, которая сделала бы честь любому искусному европейскому инженеру.

Терек не перестает, однако, вести борьбу с проложенной дорогой. От времени до времени он поднимается, достигает шоссе и смывает, и портит во многих местах шоссейную насыпь. Все это, однако, скоро исправляется, и починки эти нисколько не мешают проезду по шоссе. Благодаря Дарьяльскому ущелью, дорога эта представляет единственный путь, соединяющий две страны света.

Все усилия ума человеческого не могут справиться только с двумя бичами здешней природы: с обвалами и лавинами. Обитатели равнин и степей не могут себе представить весь ужас этих явлений, так хорошо известных каждому горцу.

Нет человека, который бы рассказывал без ужаса о периодическом обрушении лавин с Казбека и о провалах Бешенной Балки. Ужасы эти составляют принадлежность Дарьяльского ущелья. Об обвалах очевидец рассказывает следующее:

«В нескольких верстах от станции Казбека течет небольшой ручеек. Его с трудом можно заметить: так он тихо пробирается между камешками. Спускаясь в равнину, он поит стада и потом перпендикулярно течет и впадает в Терек. Все течение его не более версты. Подобные ручьи текут тут на высоте восьми или девяти тысяч футов. Во время частых весенних дождей ручейки эти растут с неимоверной быстротой; воды в них становятся мутными, с черноватым даже отливом; глухой ропот их растет и, усиливаясь, превращается, наконец, в страшный гул, оглушающий окрестности. На этот хорошо всем знакомый грохот сбегаются окрестные жители.

Я последовал за толпой и присутствовал при этом потрясающем зрелище. Совсем черные волны казались огромным скопищем грязи. Все мы стояли в гробовом молчании. Вдруг страшный треск, подобный громовому раскату, пронесся по горам, и горное эхо повторило его бесчисленное число раз. Быстрота течения ручья заметно слабела... Ребятишки вдруг подняли крик: «Вот она, вот она, пошла!» Толпа бросилась в указываемую сторону. Черная громадная масса воды стремилась у моих ног, унося с собою огромные глыбы гранита, оторванные от утесов. Камни эти сталкивались, кружились и с глухим гулом катались с ручьем вниз по горе.

Я тихо побрел с возвышенности, на которой стоял, по направлению ручья и проследил его до впадения в Терек. Поток останавливался иногда на несколько минут. Воды напирали на преграду из камней и грязи, его остановившую, и, образовав громадный водоворот, одолевали наконец ее, со страшным треском скатываясь в пропасть».

Не трудно разъяснить себе это странное явление: ручей проложил себе путь в гранитном слое. Стекая с вершины горы, уносит он с собою каменные глыбы, и те, цепляясь за скалы, нагромождаются одна на другую и образуют иногда нечто вроде плотины. Не находя себе свободного прохода между скважинами этих глыб, воды потока накапливаются в этом месте до тех пор, пока не смогут осилить эту каменную преграду. Отягощенные вновь отрываемыми при этом обломками скал, воды потока становятся все грознее, и последний обвал бывает всегда самый ужасный.

Падение снежной глыбы на Казбеке еще страшнее и опаснее.

Много было описаний об этих лавинах, но большая часть из них неверны. Из слов нескольких очевидцев, имевших случай следить время от времени за падением лавин, я мог вывести только следующее:

До 1832 года громадная лавина срывалась ежегодно с вершин Казбека, засыпая большую часть Дарьяльского ущелья, и, останавливая на несколько часов течение Терека, производила страшные опустошения по военно-грузинской дороге. В продолжение нескольких лет в этом месте был самый затруднительный переход: приходилось перебираться с опасностью для жизни через громадные глыбы льда и снега, загромождавшие Дарьяльское ущелье, единственный путь из России в Грузию.

Ежегодное явление это разнилось только в силе и продолжительности таяния низвергаемой в ущелье массы льдов. С некоторого времени опасное низвержение это приостановилось. Громадная каменная глыба, оторванная от скалы, засела с боку Дарьяльского ущелья и сдерживает до сих пор падение лавин.

Видали ли вы когда-нибудь, читатель, как катится тяжелая масса на гладкой наклонной поверхности, и вдруг ее приостанавливает один ловко поставленный палец? Точно также достаточно одной гранитной глыбы, ловко засевшей, чтобы сдержать в настоящее время падение громадных глыб Казбека. Проезжая ущельем, путешественник может видеть вершину этой оторванной скалы.

Желательно, чтобы она служила всегдашней преградой лавинам, грозившим в продолжение стольких веков засыпать ущелье.

Со времени покорения русскими Кавказа на Казбеке произошли только три страшных обвала, засыпавших часть Дарьяльского ущелья, именно: в 1808, 1817 и 1832 году.

О первых двух не сохранилось никакого воспоминания у тамошних жителей, они только рассказывают, что таяние второй лавины продолжалось пять лет, что, впрочем, не подтверждено никакими точными доказательствами.

О последнем же обвале я собрал достоверные сведения. Лавина свалилась неожиданно 13 августа 1832 года, в пять часов утра, и засыпала на две версты узкий проход Терека. Громадное накопление льдин, снега и камней приостановило течение реки, и жители Владикавказа могли видеть русло ее совсем сухим в продолжение нескольких часов. Приостановленные в своем течение, воды Терека поднялись на огромную вышину и образовали целое озеро в верхней части ущелья. После восьмичасовой борьбы с этой громадной массой волны успели, наконец, проложить себе проход сквозь лавину.

На расстоянии слишком двух верст образовался над рекою свод из льда и снега. Слышался только глухой ропот Терека, пробиравшегося под этим тяжелым кровом. Вышина обвала была около 35 сажен, вся же величина массы составляла около 936, 580 кубических сажен. Небольшие обвалы случаются и теперь тут нередко, но они незначительны сравнительно с только что описанным мною. Однако, благодаря им, приходится расчищать дорогу ущелья в течение нескольких недель сряду. По вышеописанному можно судить, как трудно содержать в порядке этот единственный путь из России к Закавказью.

Чтобы устранить опасное падение огромных лавин — несчастье, которое и теперь еще может легко случиться, придумали было поднять дорогу на 50 сажен, но проект этот был оставлен. Работы, однако, начались и шли довольно быстро; длинная прямая линия, проложенная сквозь скалы, виднеется и теперь при проезде сквозь это ущелье.

Я считаю не лишним поговорить теперь о Дарьяле и племенах, окружающих горы. Почтовая станция, построенная против самого Казбека, названа по его имени. Древний, нынче заброшенный монастырь виднеется неподалеку от Казбека, на одной из уединенных вершин. Не думаю, чтобы можно было пробраться в него в настоящее время, по крайней мере, я не вижу никакой возможности пройти туда. Он довольно хорошо сохранился и снаружи кажется совершенно целым зданием, окруженным каменными стенами. Все его кровли целы. Большую часть года он прячется за тучами.

Посредине Дарьяльского ущелья, где начинает показываться зелень, на нижних уступах скал виднеются жилища горных грузин и осетинов. Грузины эти ничем не отличаются от своих тифлисских собратьев.

Осетины живут не только в Дарьяльском ущелье, но и на довольно большом расстоянии от гор, к юго-западу от Владикавказа, в том месте, где кончаются аулы кабардинцев.

Они очень резко отличаются от племен, их окружающих, особенно по языку и обычаям.

По большей части селения их расположены на покатости гор. Высокие стены с башенками, виднеющиеся по обеим сторонам Дарьяла, напоминают времена набегов. Выбор местности при постройке жилищ и расположение саклей доказывают, что жители руководствовались более всего мыслью защитить себя и устроить себе жилище прочное и удобное для той жизни, которую приходилось вести им. Большая часть саклей этих выстроены в два этажа. Нижний из них предназначается для конюшен и хлевов. Сакли лепятся по горе, в которой большая часть из них высечена.

Некоторые из путешественников нашли в нравах и обычаях осетинов большое сходство с древними германцами. Известно даже, что этнологи до сих пор затрудняются в определении происхождения этого племени. Одни производят его от германцев, другие — от славян, некоторые же — от турок. Обычаи осетин дают повод предполагать, что они имели сношения с европейцами не в очень отдаленную от нашей эпоху. Вы встречаете у них кровати, столы, чего не находите у других кавказских и закавказских племен; они садятся по-европейски, не поджимая под себя ног. Глава семейства помещается обыкновенно на кресле, искусно выточенном.

У меня было подобное кресло во время моего пребывания в Тифлисе. Резьба на нем была довольно груба, но рисунок имела правильный.

По всей вероятности, в древности осетины населяли самые северные части Кавказа, но впоследствии горцы оттеснили их к горам.

Религия их представляет смесь христианства, магометанства и язычества. Они соблюдают наши посты и в неделю христианской пасхи приносят в жертву хлеб и масло на алтарях, устроенных в священных рощах. Развалины древних храмов, виднеющиеся тут, доказывают, что некогда они исповедовали православие. Русское правительство серьезно хлопочет об их воссоединении. К ним посылают обыкновенно молодых священников, только что окончивших курс Богословия, полных еще энергии для проповедования слова Божия.

Закончу свой рассказ об осетинах анекдотом, в правдоподобности которого усомнился бы первый, если бы не был убежден в достоверности источника, из которого почерпнул его: мне рассказывал очевидец.

Священник уговорил этого господина пробыть у него до воскресенья, чтобы иметь случай видеть церемонию, устроенную для новообращенных. Пришедши к обедне, господин этот увидел в церкви несколько осетин. Они по старой привычке стояли в шапках и преспокойно разговаривали о своих делах. Когда вошел священник, он тотчас заметил это и обратился к ним со следующей строгой речью: «Сколько раз объяснял я вам, что вы находитесь в храме Божьем! Можно ли тут стоять в шапках! В церкви не только не следует болтать о всяких пустяках, но надо удерживаться и думать о чем бы то ни было другом, кроме как о Боге».

После нескольких еще увещеваний в этом же духе он вошел в алтарь. Началась служба. Священник поминутно должен был останавливаться и напоминать то тому, то другому кружку о неприличности их говора. Все они толковали тут о своих делах, как на каком-нибудь базаре.

Один из присутствующих, утомясь, должно быть, продолжительностью нашей обедни и соскучившись слушать службу на совершенно непонятном ему славянском языке, вынул из кармана трубку, набил ее табаком и хотел закурить. Но у него не оказалось кремня в кармане, соседи его тоже не взяли кремня с собою. Он готов был уже отправить свою трубку обратно в карман, как священник вышел из алтаря с дымящейся кадильницей. Если осетин молился, то, наверное, ему пришло в голову, что в эту минуту Господь услышал его просьбу и посылает просимое. Как бы там ни было, но он подошел к священнику и попросил его остановиться на минуту и дозволить об уголь кадильницы закурить трубку.

Священнику пришлось снова прибегнуть к поучению, как следует христианам стоять в церкви.

Пристыженный осетин грустно возвратился на свое место и должен был выслушать еще замечания от своих товарищей.

— Право, ты глуп, — сказал один из них, — надоело тебе стоять — выйди из церкви и кури себе на просторе, а то черт дернул тебя курить!..

— Если на то пошло, — отвечал недовольный осетин, — так я никогда больше не вернусь сюда.

И, надев шапку на голову, побрел прочь. По этому рассказу видно, как серьезно их обращение.

Большие развалины виднеются на громадной скале Дарьяльского ущелья, на правом берегу Терека. Это, по словам жителей, остатки замка царицы Тамары. В описаниях древних путешественников встречаются некоторые объяснения о постройке этого укрепления. Мы выпишем некоторые из них. Страбон пишет:

«Путь в Герию с севера очень труден. Только на четвертый день подъезжаешь к Арагве, и тут вам преграждает путь громадная стена, охраняющая замок».

Плиний говорит: «В стране Герийцев находятся Кавказские ворота (Дарьяльское ущелье); некоторые ошибочно называют их Каспийские врата. Природа в этом месте устроила проход, запертый железными воротами, под которыми протекает река Дириодорис. Над ущельем возвышается замок Куманиа, довольно хорошо укрепленный и способный сдержать напор многочисленных племен».

Еще памятнее объяснение Масуди, жившего в Х веке:

«Врата Аланского замка находятся в земле Аланов. Они построены Исорендиаром, сыном Гистаспа. Он оставил тут довольно сильный гарнизон для того, чтобы прекратить вторжения аланов в Кавказский край. Нельзя туда пробраться иначе, как через мосты, построенные ниже крепости этой...

Крепость стоит на скале и положительно неприступна; в нее можно только пробраться с согласия защищающих ее. Она так хорошо устроена, что один человек, запершись в ней, мог бы отбиться от нападения врагов.

Крепость висит точно на воздухе и господствует над мостом, дорогой и рекой».

Неприступность этой крепости, вероятно, преувеличена Масуди. Но, тем не менее, надо предполагать, что она имела важное значение во время борьбы южных племен с северными. В начале нашего столетия развалины ее имели еще довольно правильный вид, но остатки эти были взорваны, когда пролагали военно-грузинскую дорогу.

Против редута, построенного в десятых годах нынешнего столетия, на правом берегу Терека виднеются еще следы тропинки, ведшей на вершину скалы. Говорят, что это следы водопровода крепости.

Один владетельный князь рассказывал мне, между прочим, что во времена оны жил, по преданию, в этих странах герой, защитивший Грузию от неприятельского нашествия. Крепость эта была построена по велению царицы Тамары. Начало предания об этой царице теряется во мраке неизвестности и смешивается со всеми необыкновенными подвигами и замечательными происшествиями, сохранившимися в народной памяти.

Построение этой крепости относят к разным временам; но нет никакого положительного указания на то, чтобы замок этот был точно когда-нибудь местопребыванием грузинской царицы.

Перейдя ущелье, тотчас же чувствуется перемена климата. Воздух делается мягче по мере того, как вы незаметно спускаетесь к теплым долинам.

В Мцхете — последняя станция, подъезжая к Тифлису — встречаешь другую древность, более замечательную первой. (с.236) Это тоже церковь во имя св. Георгия. Надо заметить, что большая часть встречающихся тут религиозных зданий посвящена этому святому.

Многие археологи и путешественники занимались тщательными изысканиями об этом замечательном храме.

В день празднования памяти угодника стекаются сюда из Тифлиса и других окрестностей множество странников и странниц. Мужчины, впрочем, едва заглядывают в церковь. Они обыкновенно привозят с собою разную провизию, в том числе несколько бурдюков доброго кахетинского вина. Расположившись вокруг монастыря на довольно большом от него расстоянии, они в продолжение нескольких дней сряду поют, танцуют и пьют в честь св. Георгия. Пиры эти продолжаются днем и ночью.

Тифлис лежит в двадцати верстах отсюда. Здания его и жители заслуживают более подробного описания, чем я мог это сделать в мое первое путешествие.

Не менее жалею и о том, что я не могу на этот раз рассказать подробнее о Кавказе. Страна эта в настоящем ее виде представляет обширное и обильное поле как для описания новейшего туриста, так и для исследования новейшего ученого. Настоящее время — самая удобная минута для изучения этой страны. Прочный мир водворился на месте давнишних кровавых драм, которых была свидетельницей в продолжение стольких веков страна эта. Путешественнику теперь легко пробраться на Кавказ и изучить тамошнюю природу и ее обитателей. Мир сблизил побежденных с победителями, и, без сомнения, резкие черты характера горцев скоро сгладятся под влиянием цивилизации, так сильно изменяющей все страны.

Кавказские племена, эмигрировавшие в Турцию, унесли с собою навсегда все, что составляло отличительную черту Кавказа. Но об этом нисколько не пожалеет тот, кто думает больше о благосостоянии страны, чем о ее живописном виде.

В жаркий летний день я ехал по дороге из Тифлиса в Шушу. Вправо от меня подымались небольшие холмы, влево виднелась сначала ровная степь, а за ней — река Кура со своими берегами, покрытыми роскошною растительностью. Вдали главный хребет Кавказских гор с вечноснежными вершинами склонялся к Апшеронскому мысу Каспийского моря. Вид величественный! Впрочем, он произвел на меня очень мало впечатления. Я был страшно утомлен, покрыт пылью и разбит от толчков моей перекладной.

Невозможно придумать ничего утомительнее езды на перекладной, особенно в жаркий день в степи. Неужели никогда не сделают более удобным экипаж этот, сохраняющий, кажется, еще до сих пор свой первобытный характер?

Прибавьте к этому дорогу, хотя и ровную, но покрытую камнями, отчего жар днем становится еще несноснее. Кругом все выжжено палящим солнцем, не встречаешь ни растения, ни живого существа; кое-где только виднеется узкая полоска зелени или несколько тощих и чахлых кустов.

Мы продолжаем двигаться вперед. Вправо от дороги причудливо струится ручей, стекающий с гор. Он быстро стремится, отыскивая себе более простора, и сливается наконец с водами реки Куры.

По дороге попадаются маленькие черепахи, местами встречаются огромные пространства земли, покрытые кучами саранчи. Насекомые, подобно брызгам воды, летят во всю во все стороны из под копыт наших лошадей. Далее по пути попадаются трупы и остовы лошадей, верблюдов и других вьючных животных, не вынесших этой удушливой атмосферы. Падаль заразила бы воздух, если бы хищные птицы: коршуны и вороны, за которыми следует и голодные соседних селений собаки, не слетались на пир, к остаткам несчастных животных. Веселый пир хищников кончается только с последней обглоданной ими костью, совсем выбеленной лучами палящего солнца.

Звон колокольчиков возвещает изредка о приближении почтовой тройки. Если подобная встреча не дает путешественнику большого удовольствия, то все-таки доставляет ему некоторое утешение. Вид усталого, задыхающегося от пыли и жара путешественника доставляет эгоистическую радость: видишь, по крайней мере, что не один терпишь эту муку.

Караван верблюдов остановился отдохнуть у дороги. Проводники — татары — наслаждаются сном под импровизированными палатками. Они устроили себе целые стены из товарных тюков и покрыли их войлоком. Развьюченные животные щиплют плохую траву, изредка им попадающуюся, или покойно лежат под лучами палящего солнца.

Верблюд красив во время отдыха. Он спит, вытянув шею и морду, нижняя губа его отвисает, ноздри широко раздуваются, глаза плотно закрыты. Он храпит, бедный труженик! Животное это по-эпикурейски наслаждается теми редкими минутами отдыха, которыми люди награждают его волей-неволей. С вечерней прохладой он снова пустится в путь и пойдет, не останавливаясь всю ночь и все следующее утро. Я часто с невольным сожалением смотрел на этих несчастных животных, на их истертые, покрытые ранами горбы, ничем не защищенные от палящих лучей солнца. Вороны налетают на эти изувеченные горбы с уверенностью найти в них себе обильную пищу. Раны наполнены разными насекомыми, а вожак и не думает избавлять верблюдов от докучливости их. В этом случае ворон приносит пользу верблюду. И хозяин, и гость остаются довольны друг другом.

Смерть верблюда — частое и неизбежное последствие его тяжелого труда и дурного с ним обращения — представляет для всего каравана грустное и вместе с тем радостное происшествие. Слегка жалеют это полезное животное, но радуются возможности полакомиться его мясом. Бедным вожакам не каждый день достается подобное лакомство. Раз мне удалось присутствовать при подобном совещании погонщиков. Решался вопрос о жизни одного больного верблюда, который был приговорен к смерти. Положили беднягу на бок, связали ему ноги и, пригнув голову к спине, закололи его ножом в грудь.

Ужасно было видеть, как животное с налившимися глазами кровью, хрипело и билось в предсмертных муках.

Когда кровь перестала струиться, здоровый детина влез на живот верблюда и начал топтать его ногами до тех пор, пока не выжал из него всю кровь до последней ее капли. Тогда все участники будущего пира, засучив рукава, принялись кромсать животное на части, требушить и готовить из него себе кушанье. В один присест они съели более половины всего мяса.

Я хочу поговорить о встретившихся мне на моем пути туземцах и о жилищах их.

Страна населена татарами и армянами. Племена эти никогда не соединятся тесно между собою. Не только в деревнях они не образуют одной общины, но даже в городах, где необходимость сталкивает их вместе, они избегают сближаться между собою.

Жилища здешних поселян скорее похожи на берлоги, чем на дома; некоторые из них поднимаются от земли только на один аршин, самые высокие — на полтора или не более двух аршин. Фасад и дверь укреплены на толстых бревнах, боковой вход ведет в одну, а иногда в две комнаты, смотря по состоянию ее владельца. Такие же бревна поддерживают изнутри это плохое строение. Для света оставляется в потолке сакли отверстие, оно же служит и трубою. Дождь легко проникает в саклю через эту дыру и через отверстие для входа.

На сучках внутренних необтесанных бревен развешиваются хозяйственные принадлежности; в углах валяются, прикрытые тряпицей, одежда, покрывала и другие ничтожные вещи.

Очаг помещается посередине сакли, то есть на маленьком таганчике стоит котелок. За неимением хорошего топлива тут употребляют сухой кизиль. Едкий дым его выедает глаза, и человек, не привыкший к этим жилищам, может задохнуться от этого дыма. Понятно, как должно быть холодно и неудобно при подобном устройстве сакли.

Главная причина такой плохой обстановки туземца заключается, по-моему, в необходимости для него переменять летом место жительства. Жара в этих низменных местах невыносимы, и лихорадки уносят множество жертв. Правда, можно было бы провести воду с гор и тем оплодотворить почву. Были бы тогда поля, сады и леса с прохладной тенью, но это не может сделаться само собою, нужно спустить воду, удобрить землю, насадить деревья — словом, потрудиться порядком, что вовсе не во вкусе здешних жителей.

Они предпочитают пробиваться кое-как всю зиму в своем плохом жилье. К счастью, зима тут продолжается недолго, а с наступлением лета они переселяются в горы и там кочуют в продолжение восьми месяцев. Все это время плачевное зимнее жилище их брошено на произвол судьбы. Семья, переселяясь в горы, уносит с собою не только все хозяйственные принадлежности, но все, что только возможно захватить, потому что в отсутствие хозяев ни одна движимость, не исключая даже лохмотьев, не минует рук того из соплеменников, которому придется побывать тут. Они готовы растаскать само строение, если бы оно заключало в себе хоть сколько-нибудь ценный материал. Вот почему лачужка и строится самым незатейливым и грубым способом. Лень и воровство поддерживают обычай подобных построек. Надобно перемениться нравам, чтобы изменились эти жилища. Возможно ли не бедствовать, возможно ли изменить к лучшему свою обстановку, когда человек чувствует положительное отвращение к труду?

Итак, старые и молодые ждут с нетерпением возврата весны, времени переселения из равнин в горы. Тут начинается у них невообразимая суматоха: разного рода хлам, нужный и ненужный, навьючивается на верблюдов, лошадей, ослов, даже на волов и коров, и длинная вереница тянется к холмам.

Во время моего путешествия мне случалось встречать несколько подобных перекочевьев. Один из караванов, поравнявшихся со мною у Елисаветполя, был очень велик. Жители нескольких аулов соединились вместе, потому что веселее и безопаснее перебираться в большом обществе, так как милые соотечественники, встречаемые по пути, не преминут воспользоваться плохо лежащей вещью, а иногда даже малочисленностью каравана.

Переселявшиеся горцы принарядились в лучшее свое платье. Довольно трудно решить: смотрят ли они на кочевье как на праздник, или просто боятся попортить при укладке свою одежду?

Двигались они к горам весело и шумно, подымая по дороге целые тучи пыли. Впереди каравана гнали лошадей, между которыми попадались очень красивые, по чему можно предположить, что в числе кочевников переселялись беки, или благородные.

Беки обыкновенно не едут вместе с другими: они отправляются в путь первые со старшими сыновьями своими, а жены, дочери и меньшие сыновья их перекочевывают вместе с остальным населением.

Мимо меня проехало несколько наездниц, но лиц их я не видел; они были закутаны в цветную чадру. Должно быть, это были жены и дочери бека.

Женщины тут ездят верхом по-мужски и тоже на высоко поднятых стременах. Седла их богато расшиты шелком, уздечка и остальная сбруя блестят золотом и серебром.

Длинная чадра женщин падает до пят и прикрепляется к высокому головному убору их красивыми булавками. По богатству наряда проехавших мимо меня женщин и роскошной сбруе лошадей их, надо предполагать, что бек, семейству которого они принадлежат, должен быть очень богат. За семейством бека ехали земледельцы, если только можно назвать так этих полувоинов и полупоселян.

Некоторые из мужчин ехали верхом, другие шли подле своих вещей. Арбы, прикрытые коврами с пестрой каймой, скрипели и страшно стучали своими большими колесами; в них помещались молодые женщины и девушки. Из-под приподнятого ковра временами выглядывали прекрасные черные глаза, а иногда и все улыбающееся личико. В других арбах ехали старики и старухи, которые не в состоянии были ни идти пешком, ни ехать верхом; худые и костлявые ноги их болтались снаружи.

Обычай заставляет прятать в арбах хорошеньких и молоденьких женщин, между тем как женщины еще не старые, но некрасивые, лица которых не обращают на себя внимание прохожих, преспокойно едут верхом, не стараясь иногда даже скрывать лиц своих. Когда ленивому татарину надоедает нести свое оружие, он увешивает им свою дражайшую половину, и та преспокойно двигается во всем боевом наряде. Ружье у нее на плече, пистолет за спиною, кинжал заткнут за пояс; в довершение всего, она же обязана заботиться и о ребятах.

Детей обыкновенно сажают на тюки вместе с курами, петухами и хозяйственными принадлежностями.

Вся компания болтает, смеется, бранится так, что гул стоит в воздухе. Прибавьте еще к этому детский крик, пение петухов, блеяние овец, мычание коров и крик верблюдов — и вы хотя немного себе представите всю шумную обстановку перекочевки этого разнородного собрания. Когда толпа эта исчезнет уже у вас из виду, вы все еще слышите неясный гул, нескоро смолкающий в тишине степи.

часть 7