Ставрополь

Филологическая книга СГУ


 

Вернуться к началу.

Ставрополь. История города и Края.

Филологическая книга СГУ

Положение город а Ставрополя

Город Ставрополь лежит под 45° 3’ 5’’ северной широты и 10° 49’ 33’’ восточной долготы по С.П. меридиану. Он расположен между реками: Ташлою и Мутнянкою.

Местоположение города Ставрополя

Местоположение города Ставрополя представляет большую высоту, состоящую из нескольких уступов и образую­щую по течению рек и ручьев глубокие овраги. Высота эта к северу ограничивается крутою покатостью, составляю­щею береговой скат реки Ташлы, к северо востоку образует мыс, на котором построена крепость. Отсю­да до родников реки Мутнянки она имеет слабую покатость на восток, на которой берут начало свое ручьи, составляю­щие чрез свое соединение речку Желобовку, но, подходя к родникам реки Мутнянки, покатость ее делается круче и, обогнув реку Мутнянку, выдается мысом у винного подвала и образует таким образом глубокое русло этой реки. От винного подвала высота эта имеет крутую покатость на 10 сажень9 и подходит каменным уступом к роднику Карабину, потом, обойдя этот ручей и образовав отлогий хребет, простирается между означенным ручьем и рекою Мамайкою, составляя берег сей последней реки. Высоты за рекою Ташлою, простираю­щиеся к Круглому лесу, имею т также общее склонение на восток и состоят из уступов, по наружному своему образованию они похожи на высоты, простираю­щиеся на правом берегу этой реки.

Новости Ставрополя / Карта Ставрополя / Погода ставрополь

Афиша Ставрополя / Ставропольский форум

Контакты

Скачать логотип


icq-961229
e-mail-написать
tel-89187528737

Раздел статей
БеSPредеL
О жизниО любви
Мужчина и Женщина
ForУмные игры
ЮмоR
Другая сторона
Компьютерный RaZдел
ОпRоSы
В мире науки.
С.М.И.

1864 Путешествие Василия Верещагина часть 8

Я сам видел многих из этих несчастных, уносимых без чувств с места торжества. Другие, несмотря на видимое истощение сил, все еще старались брести с помощью родных и знакомых и не отставать от других во время торжественного шествия.

Остальные члены процессии играют второсте­пенную роль в этой драме всеобщего искупления. Они одеты в траурные платья; их коротенькие черные или фиолетовые кафтаны обыкновенно расстегнуты на груди, по которой они колотят се­бя кулаками, испуская пронзительные крики. Некоторые не довольствуются тем, что просто бьют себя в грудь, они схватывают камни и, желая по­хвастаться своим религиозным усердием, бьют себя до тех пор, пока грудь не сделается совер­шенно красная.

Народ толпами следует за процессией с гром­кими криками: «Вот наши праведники, вот защитники нашей веры!»

Между сектантами я заметил одного дервиша в белом суконном платье и в остроконечной шляпе. На груди у него развевались в виде украшения бумаги с разными религиозными надписями. На шее висели длинные цепи и веревка, с кото­рой спускался тяжелый камень таких размеров, что несчастного почти постоянно тянуло вниз. Кругом толпились кучи любопытных, в особен­ности женщин, следовавших за процессией. Они жадно выжидали своей очереди, чтоб хоть одним глазком взглянуть на блаженного мученика.

Впрочем, говоря вообще, большая часть дерви­шей посвящает себя в эти дни самым мирным и спокойным занятиям; они преимущественно расстилают по дороге маленькие ковры, раскладывают на них четки, камни и разные мелочи, добы­тые из Кербелэ и других священных мест, са­дятся у этих ковров, горестно разводят руками, стонут, плачут и выпрашивают милостыню.

Затем, в конце длинного шествия появляется торжественная процессия с ковчегом на руках, украшенным драпировками и зеркалами. На подушках лежит человек в богатой одежде, изображающий молодого имама, злополучную жертву войны.

Ковчег окружен народом, поддерживающим его со всех сторон. Каждый считает за счастие прикоснуться к нему хоть на одно мгновение.

Предание говорит, что юный имам, племянник Гуссейна, с большим трудом добился от сво­его дяди позволения идти на войну, где его ожида­ла верная смерть, и когда он уже совсем со­брался в путь, Гуссейн обручил его со своею дочерью. В память этого события за ковчегом идет татарин с бритой головой, на которой по­ставлена раскрашенная свадебная корзина и другие принадлежности свадебного торжества.

За татарином следует воин в кольчуге и каске; широкая шаль опоясывает его бедра, он держит секиру изящной работы. Это начальник армии калифа, тот самый, который умертвил имамов. За ним ведут раненую лошадь Гуссейна в золотой сбруе и богато вышитом чепраке. Лошадь, чепрак и сбруя пробиты пулями и в них вон­зены в разных местах стрелы, на которых для изображения крови приклеены бумажки, закапан­ные красным сургучом.

Наконец, позади всех появляется гробница има­ма, которую несут с величайшими почестями. Имама изображает манекен, одетый в богатое платье.

Манекен этот без головы, а на место шеи под платьем проведены коровьи жилы, на которых висит еще окровавленное мясо. Вся грудь испещрена стрелами; с обоих боков её трепещут две живые голубки, изображающие собою эмблему невинности. У подножия гробницы помещается мальчик на коленях, с головы до ног окутан­ный белым саваном, запятнанным кровью. Для глаз и для рта в саване сделаны прорезы, из отверстия рта высовывается длинный красный язык, приделанный в память того момента, когда Гус­сейн и его семейство умирали от жажды.

Многочисленная толпа с громкими рыданиями провожает эту драгоценную ношу.

За нею следуют муллы и актеры. Последние во­оружены и костюмированы сообразно значению своих исторических ролей.

Народ замыкает шествие густой сплошной мас­сой, в которой безразлично смешиваются мужчи­ны, женщины и дети.

Двери, окна, стены и балконы всех домов сплошь покрыты зрителями.

При выходе из города процессия располагается кругом на поляне, где должно происходить представление.

В средине кружка, на самом видном месте, садятся самоистязатели. Вокруг толпится народ. Конные занимают задние ряды.

При первом сигнале, поданном для начала пред­ставления, со всех сторон раздаются вопли и стонания.

Для большей торжественности, во все предста­вления драмы играет русская полковая музыка, которая, по правде сказать, вовсе не идет к ан­тичной величественной постановке драмы. Веро­ятно, за недостатком более приличных актеров, роль убийц Пророка выполняют донские казаки, надо признаться, выполняют ее очень неудовле­творительно. Игра этих казаков, появляющихся в конце драмы, подала повод к одному коми­ческому происшествию, при котором мне привелось присутствовать.

По плану драмы, молодой имам одним своим появлением разгоняет толпу врагов, сле­довательно, казакам, изображающим воинов Айсида, приходится сложить оружие и бежать перед четырнадцатилетним мальчиком. Но храбрые донские казаки не хотят и слышать об этом: фикция драмы для них не существует. Неужели им, казакам, бежать перед мальчишкой и покрыть себя таким позором? Они не могли снести этой мысли, и, вместо того чтоб бежать, с таким ожесточением напали на молодого человека, что роли совершенно изменились, и юный Пророк принужден был бежать без оглядки. С этой ми­нуты пьеса погибла. Весь эффект пропал от этого смешного происшествия; зрители вознегодовали, со всех сторон поднялись крики; от казаков настоятельно требовали, чтоб они оставались верны преданию и бежали перед Пророком. Но вра­зумить их не было возможности, храбрецы не хотели ничего слушать и до тех пор гонялись за Пророком, пока их лошадей не схватили под уздцы и не вывели вон из кружка.

Так кончилась драма, а вместе с нею и празд­ники. Говорят, что в прежнее время, народ до такой степени входил в интересы представления, что нападал на мнимых убийц имама с таким ожесточением, что жизнь их часто подвергалась опасности, и с каждым годом становилось труднее найти актеров для выполнения этих опасных ролей. Теперь толпа, по-видимому, яснее ста­ла понимать вещи и не предается таким неистовствам. Поэзия исчезает из нравов нашего века, и весьма вероятно, что со временем исчезнет и самый обычай празднования этой драмы.

Во всех мусульманских странах, празднование это имеет драматический характер, но исполнение его бывает различно. Самые интересные описания этих церемоний принадлежат путешествен­нику XYII века, Шардену, и англичанину Морьеру — XIX века. Сравнение их описаний с предыдущим рассказом не лишено интереса.

«Персияне, — пишет Шарден, — называют этот праздник E ' id yall (искусство убивать людей), или праздник «мучеников». Он празднуется обык­новенно в продолжение первых десяти дней могарема, первого месяца в году. Дни эти назы­ваются a chour , т. е. десять дней, в память того, что Магомет получил Коран в десятый день месяца.

Праздник этот называется также днем шпаги или «днем резни». Это главный праздник после праздника «жертвоприношения», самого торжественного в Персии. Пышность празднества преимуще­ственно зависит от народного усердия, и потому он празднуется различным образом, смотря по местности, времени и обстоятельствам. В продолжение всех этих десяти дней не слышно звуков труб и кимвал, обыкновенно раздающих­ся в известные часы дня. Благочестивые люди не бреют ни бород, ни волос, не ходят в баню, не ездят в дорогу, и вообще ничего не предпринимают. Большинство одевается в черные и фиолетовые платья, — цвета почитаемые траурными. Все ходят с постными и унылыми лицами, и каждый старается подладиться под общий тон этого публичного траура.

В течение этих десяти дней, с утра до ве­чера, по улицам бродят группы людей низшего сословия, то полунагие и вымазанные черным, то запятнанные кровью, то вооруженные с головы до ног и с обнаженной шпагой в руке. Иногда попадаются также люди с высунутыми языками, как у умирающих, с отчаянными глазами и с конвульсиями во всем теле: они держат в руках два камушка, которыми бьют друг друга и кричат во все горло: «Гуссун! Гуссун!» Этот Гуссун был старший брат Гуссейна, кончивший жизнь на этой же войне. Люди, вымазанные чер­ным, желают изобразить мучительную жажду и палящий зной, томившие Гуссуна до такой степени, что он, по рассказам очевидцев, весь почернел, и язык у него высунулся наружу.

Кровью же вымазываются затем, чтобы напом­нить Гуссейна, покрытого ранами и истекающего кровью. Вся эта сволочь таскается по улицам, выпрашивая подаяние во всех лавочках, и у всех проходящих, которые попадаются им на пути. Никто ни отказывает просителям в мелкой монете, и если им случится напасть на жида, армя­нина или индейца (в особенности язычника, а не мусульманина), они сдирают с него в пять раз более денег, чем со всякого другого, говоря: «Вы убили нашего Пророка, так дайте же нам что-нибудь за его кровь». Вследствие этого языч­ники во все эти десять дней стараются сидеть дома и как можно менее показываться на улицу, так как их всегда можно узнать по костюму, потому что они не смеют носить обыкновенный персидский наряд.

Ребятишки, завидев издали какого-нибудь языч­ника или вообще чужестранца, никогда не упустят случая крикнуть ему вслед: «Да будет проклят Омар!» воображая, что все чужестранцы должны чтить память Омара, и что для них, как для турок, нет ничего оскорбительнее этого проклятия. Помню, раз мне случилось проходить в день празднества мимо детского училища. Уче­ники, заподозрив во мне иностранца, выскочили на улицу, и, прокричав мне в лицо: «Да будет проклят Омар!», тотчас же разбежались в разные стороны, вероятно опасаясь, чтоб я не отмстил им с помощью моего слуги, шедшего не­подалеку; но я только засмеялся и закричал им вслед: «Проклинайте его больше, что же вы оста­новились?». Изумленные мальчики были так по­ражены моими словами, что не знали, что сказать. За них отвечал надзиратель, случившийся тут же. Он обратился ко мне и сказал: «Вы правы, он и весь его род, и все его последователи до­стойны проклятия». Затем он пробормотал, что «европейцы уважали их Пророка и что, по его мнению, европейские собаки, и те лучше турецких ученых».

Во все продолжение этого печального торжества на улицах, переулках и площадях воздвигаются кафедры с устроенными вокруг них скамьями для отдохновения слушателей. Они обиты парчой и со всех сторон украшены щитами, копьями, огнестрельным и холодным оружием, барабана­ми, кимвалами, трубами, знаменами, львиными и тигровыми шкурами, стальными вооружениями и конской сбруей — словом, всеми принадлежностями полного арсенала. Кроме того, тут же развешано множеством хрустальных и бумажных фонарей, ламп и светильников, которые зажигают с наступлением ночи. В этих местах собирается весь мелкий люд квартала выслушивать рассуждения какого-нибудь благочестивого мужа, толкующего о значении празднества, до тех пор, пока не явится настоящий проповедник и не начнет читать одну из глав книги, под названием: « el datt », т. е. «Искусство убивать людей», где опи­сывается в десяти главах, распределенных на все десять дней праздника, жизнь и смерть Гуссейна. Он проповедует на эту тему целых два дня, стараясь возбуждать народ к плачу и сетованию. Между прочим, я помню одного проповедника, говорившего народу, «что каждая слеза, пролитая во время этого празднества, может смыть целую гору грехов, хотя бы эта гора равнялась горе Синайской». Этими словами он надеялся вызвать в них ненависть к врагам и противни­кам святого мученика.

Я бы никогда не поверил той горести, которую выказывает большая часть народа, — это просто непостижимо. Они бьют себя в грудь, кричать и воют; в особенности женщины рвут на себе платья и заливаются горькими слезами.

Я сам присутствовал на нескольких проповедях, и меня поражало напряженное внимание слушателей, которое я не мог приписать ничему другому, кроме их набожности, хотя, но правде сказать, проповедник старался поразить их своим патетическим слогом. Его проповеди, по­добно итальянским панегирикам, отличались мно­жеством сказочных подробностей, заимствованных из легенд. Так, например, в первый день праздника, когда проповедник повествует о рождении Гуссейна, он говорит между прочим, что будто ангел Гавриил, сошедший с неба для того, чтобы поздравить Магомета с рождением Гуссейна, предсказал ему, в тоже время, день и час, в которые этот ребенок приметь мученический венец от руки своего близкого род­ственника, никоего Моавии.

Спустя несколько времени, отец этого Моавии пришел вместе с женою поздравить Магомета с благополучным разрешением его дочери, на что Магомет ответил:

— Правда ваша, я рад, что дочь моя родила сына; она родить еще другого, но и у вас также родится сын, потомки которого погубят весь мой род.

Тогда Moa вия сказал: «Пусть лучше у нас не будет детей».

— Нет, — прервал его Магомет, — такова воля Всевышнего; она должна исполниться.

В последний день праздника, вся проповедь состояла из описания добровольного мученичества Гуссейна. Проповедник говорил, что сорок тысяч ангелов предлагали Гуссейну свои услуги, но он с благодарностью отказался от них, и тогда к праведнику, умирающему от жажды, приблизил­ся ангел, в образе пустынника, с кружкой воды. «Не надо! — проговорил Гуссейн, — если б я захотел воды, то имел бы целые реки», — с этими словами он коснулся пальцем земли, и из неё брызнул целый фонтан, — «но, — прибавил он, — Бог повелевает мне умереть в мучениях. Да будет воля Его!»

По окончании проповеди, народ кричит изо всей силы: «Гуссейн! Гуссейн!» до тех пор, пока совсем не охрипнет. Крики сопровождают­ся звуками маленьких барабанчиков в соединении с особенным инструментом, вроде колокольчиков. Все это вместе с жалобными и протяжными воплями производит мрачную, по­гребальную музыку; полунагие, вымазанные черной краской, люди, мерно ударяя своими двумя ка­мушками, добавляют фантастически эффект этой унылой гармонии, которая, на первый раз, произ­водит ужасающее впечатление на душу. Когда толпа накричится до изнеможения, то каждый рас­ходится по домам, все еще продолжая твердить хриплым голосом: «Гуссейн! Гуссейн!»

Так празднует чернь. Высшее сословие прово­дит эти дни несравненно приличнее и скромнее. Богатые приглашают к себе множество знакомых духовного звания, которые являются к ним аккуратно каждый день, в четыре часа по полу­дни. Разговор все время идет на тему наступившего празднества, — каждый приводит по этому поводу лучшие места из известных авторов и высказывает свои собственные мысли. В семь часов начинается чтение одной из глав книги « El dath », после которого самые умные и ученые из среды общества делают на счет её свои замечания; затем в десять часов подают закуску, и собрание расходится до следующего дня. Это повторяется все десять дней сряду; последний день, самый торжественный из всех, проводят в молитве в продолжение всей ночи».

часть 9

Администрация города Ставрополя / Ставропольский государственный университет /
Ставропольский государственный краеведческий музей им. Г.Н. Прозрителева и Г.К. Праве

При использовании материалов книги не забывайте об авторских правах и указывайте пожалуйста ссылку на ресурс.

Издательство Ставропольского государственного университета, 2007


cron