Ставрополь

Филологическая книга СГУ


 

Вернуться к началу.

Ставрополь. История города и Края.

Филологическая книга СГУ

Положение город а Ставрополя

Город Ставрополь лежит под 45° 3’ 5’’ северной широты и 10° 49’ 33’’ восточной долготы по С.П. меридиану. Он расположен между реками: Ташлою и Мутнянкою.

Местоположение города Ставрополя

Местоположение города Ставрополя представляет большую высоту, состоящую из нескольких уступов и образую­щую по течению рек и ручьев глубокие овраги. Высота эта к северу ограничивается крутою покатостью, составляю­щею береговой скат реки Ташлы, к северо востоку образует мыс, на котором построена крепость. Отсю­да до родников реки Мутнянки она имеет слабую покатость на восток, на которой берут начало свое ручьи, составляю­щие чрез свое соединение речку Желобовку, но, подходя к родникам реки Мутнянки, покатость ее делается круче и, обогнув реку Мутнянку, выдается мысом у винного подвала и образует таким образом глубокое русло этой реки. От винного подвала высота эта имеет крутую покатость на 10 сажень9 и подходит каменным уступом к роднику Карабину, потом, обойдя этот ручей и образовав отлогий хребет, простирается между означенным ручьем и рекою Мамайкою, составляя берег сей последней реки. Высоты за рекою Ташлою, простираю­щиеся к Круглому лесу, имею т также общее склонение на восток и состоят из уступов, по наружному своему образованию они похожи на высоты, простираю­щиеся на правом берегу этой реки.

Новости Ставрополя / Карта Ставрополя / Погода ставрополь

Афиша Ставрополя / Ставропольский форум

Контакты

Скачать логотип


icq-961229
e-mail-написать
tel-89187528737

Раздел статей
БеSPредеL
О жизниО любви
Мужчина и Женщина
ForУмные игры
ЮмоR
Другая сторона
Компьютерный RaZдел
ОпRоSы
В мире науки.
С.М.И.

1864 Путешествие Василия Верещагина часть 9

Я был раз семь или восемь свидетелем этого торжества в Персии, но ни разу не встречал такого великолепия, как на празднестве 1667г. Персидский шах только что вступил на престол, а так как он при жизни родителя еще не выходил из сераля, то его вступление в общест­венную жизнь можно назвать вторым рождением. Поэтому был отдан приказ, чтобы праздник, на котором он еще никогда не присутствовал, праздновался с особенным великолепием.

Сверх обыкновенных церемоний в этом году, были устроены для потехи шаха еще две особенные процессии, из которых одна состоя­ла из стражей шаха «суффи», известных своею набожностью, и самых ревностных последова­телей секты имама. Замечательнее всего в этой процессии были распростертые на окровав­ленной, чрезвычайно узкой доске, два человека, в совершенстве изображавшие мертвых, и де­сять ослов, из которых каждый вез трех маленьких мальчиков, распевавших гимны в честь праздника. Вторая процессия состояла из магометанских индейцев из секты Алия, и бы­ла всех красивее. Впереди выступали пять слонов с маленькими башнями на спине, в кото­рых сидели дети, оглашавшие воздух песнями в честь Гуссейна; шесть породистых лошадей в позолоченной сбруе, украшенной дорогими ка­меньями, следовали за ними. Рака, устроенная в виде парадной кровати, имела восемь футов в окружности и была обита золотой парчой с превосходной золотой бахромой, что придавало ей чрезвычайно красивый вид; ее несли двенадцать человек. На кровати стояли два гроба, покрытые сукном, шитым золотом; по углам гроба размещены были четверо детей; двое из них пели хвалебные гимны, а остальные двое обмахивали мух широкими опахалами из перьев; позади раки тяжело двигались на быках, два огромные здания: одно представляло мечеть Медины, и другое — Мекки.

Все эти процессии проходили чрез царскую площадь, мимо шаха, сидевшего в одной из зал против главных дверей. Придворный судья сам присутствовал на церемонии и находился на пло­щади, окруженный конными и пешими солдатами в числи шестидесяти человек; он наблюдал за порядком, который легко мог быть нарушен в эти дни ссорами испаганских жителей, которые с тех пор, как Испагань разделилась на участ­ки, ведут между собою ожесточенную вражду, и ждут только удобного случая, чтобы вступить в драку, совершенно неуместную во время торже­ства.

Я не берусь описывать подробностей всех этих церемоний и упомяну только о последнем дне, в который шах отправился в семь часов утра в свою залу и выслушал обычную пропо­ведь, назначенную для этого дня.

Кафедра проповедника устроена была на обшир­ной платформе, в богато убранной палатке, на­ходившейся возле царской залы; вокруг кафедры собралось множество духовных лиц, позади которых стояли стражи шаха, так называемые «суффи». После проповеди своды залы огласились пением хвалебного гимна в часть Гуссейна и его рода. Гимн этот был пропет в два хо­ра неистовыми голосами, потому что каждый хор старался только о том, чтоб перекричать друг друга; затем на площади раздались проклятия Айзиду и его сподвижникам, и вслед за тем — благословения шаху.

По окончании церемонии проповеднику выдали триста экю, а другим духовным лицам по со­рока платьев, но так как этот подарок был сделан не в виде почета, а в виде милосты­ни, то получившие платья, не подошли, как того требовал обычай, приложиться к ногам шаха.

Во все продолжение этого празднества персы раздают щедрые милостыни бедным. Они считают преступлением отказать им в чем бы то ни было в эти дни. Богатые выставляют у своих ворот в огромных сосудах воду со льдом с чашкой на верху. Гуссейн умер от жаж­ды, и, не имея средств утолить ее, он сам от­дался в руки своих врагов: поэтому никто не должен терпеть жажды в эти дни. По улицам ходят водоносы с мехами за спиной и предлагают каждому проходящему чашу с холодной водой. При этом они приговаривают обычную фразу: «Да будет благословен до семи родов тот, кто заплатит за эту воду!»

В течение всех десяти дней персидский шах угощал ужином многочисленных членов про­цессии, состоящих по меньшей мере из 4000 человек; кроме того, он посылал каждый день в главную мечеть для раздачи бедным по ты­сяче двести фунтов хлеба, по пятидесяти мясных блюд и по пятидесяти франков серебря­ною монетою.

В заключение надо заметить, что эти процессии нисколько не имеют религиозного характера; они скорее похожи на какой-то фантастический маскарад или на собрание безумцев, одержимых бешенством. Пенье и крики этих людей неизменно кончаются проклятиями против врагов их веры. Духовенство, как я уже говорил выше, вменяет им в заслугу и всячески старается поддержать в них ненависть к первым арабским калифам, удержавшим за собою магометанскую империю, вместо того чтоб уступить её потомкам Магомета, от дочери его Фатимы»

 

 

 

IV

Описание похоронного праздника Гуссейна в Персии в XIX веке. — Празднование той же церемонии в Индии. — Дома в Шуше. — Армяне и татары. — Угощение у богатого татарского негоцианта. — Описание залы. — Картины и украшения. — Камины. — Кокетство и одежда женщин. — Их положение. — Базары. — Бани. — Школы. — Дочь Хана. — Лошади. — Джафар-Кули хан. — Охота. — Удобный случай для артиста. — Положение татарской и армянской женщины. — Крестья­не. — Анекдот. — Промышленность в Шуше. — Обработка шелка. — Выделка материи и ковров. — Карабахское вино. — Нравы шушинских татар.

 

По всему Тегерану, пишет путешественник Морьер, воздвигаются черные полотняные па­латки с разными траурными украшениями. Народ имеет право беспрепятственно входить в них во всякое время. Кроме издержек на сооружение палаток, нужны еще суммы на освещение, наем актеров и на жалованье мулле или свя­щеннику. Многие из доброхотных дателей не только жертвует деньгами на постройку и содержание палаток, но еще снабжают съестными припасами рабочих, нанятых для сооружения этих построек, и твердо уверены, что такие жерт­вы искупят их многочисленные грехи и призовут на них благословение Божие.

Сосед наш Могамед-Хан устроил у себя на дому палатку, в которую целыми толпами стекались жители всего квартала. Во все время, как они прибывали, звуки труб и литавр не пе­реставали греметь. Подобные палатки попадают­ся на каждом шагу, но, кроме того, в некоторых уединенных местах устроены особые деревянные кафедры, с которых муллы говорят проповеди народу. Замечательно, что эти проповеди нисколько не мешали нашим обычным прогулкам верхом, так что мы часто врезывались в толпу, в то время как правоверные были за­няты исполнением своих религиозных обрядов, и никогда никто не трогал нас пальцем.

Персияне даже так мало стеснялись нашим присутствием во время своих богослужений, что главный визирь пригласил однажды все посоль­ство провести восьмую ночь праздника в его па­латке. Войдя в нее, мы увидели несколько персиян в трауре, и заметили, что на них не бы­ло ни бриллиантов, ни кинжалов. Городской мул­ла, приблизившись к великому визирю, завел с ним ученый разговор, а остальные члены собрания шепотом говорили между собой.

Мы только что успели сесть на свои места, как двери залы распахнулись настежь, и мы уви­дели муллу, стоящего на кафедре в палатке; его окружала толпа народа, ослепительный свет раз­ливался повсюду.

Проповедник начал с того, что напомнил народу, какое великое значение имеет каждая сле­за, пролитая в память Гуссейна; что она есть сила, снимающая с души бремя грехов, и вслед за тем торжественно объявил, что всякий, не сетующий в этот скорбный день, будет исключен из среды своего народа.

Потом, развернув книгу, он стал читать нараспев, гнусавым голосом одну из предназначенных для этого дня трагических сцен из жизни Гуссейна. Чтение не замедлило произ­вести свой обычный эффект на слушателей, и едва мулла окончил первые три страницы, как великий визирь начал покачивать головой и жалобно восклицать: «Уай! Уай! Уай!» (обычное выражение горести у персов). Все собрание вторило ему хором, насколько хватало сил.

Чтение муллы продолжалось около часу; некоторые места были так патетичны, что в самом деле могли произвести глубокое впечатайте на толпу, в особенности на такой суеверный и восприимчивый народ, как персы. При чтении одно­го из подобных мест слушатели вдруг вста­ли, а великий визирь, отвернувшись к стене и подняв руку вверх, начал молиться.

По окончании чтения в залу вступили актеры, из которых некоторые были одеты в женские костюмы: они начали петь, приложив тонкий листок бумаги к губам, какой-то речитатив, ко­торый мы выслушали не без удовольствия. Во время самых трагических сцен в аудитории раздавались вопли, но без всякой аффектации, и я, сидя поблизости от муллы и от великого ви­зиря, мог заметить, что оба они плакали. Иногда случается, что во время этих собраний мулла обходит всех присутствующих и собирает их слезы в кусок хлопчатой бумаги, который потом выжимает в особый флакон. В Персии существует поверье, что если дать умирающему проглотить одну каплю из этих слез, то он непременно выздоровеет, хотя бы все доктора отказались от него, поэтому слезы эти собирают как драгоценность.

На десятый день праздника шах пригласил посланника и его свиту на церемонию последнего дня, где смерть Гуссейна должна была изобра­жаться в лицах. Позавтракав, мы отправились в назначенное место и разместились в особо приготовленной для нас маленькой палатке, рас­положенной над дугообразною дверью, ведущею в залу, куда ожидали прибытия шаха.

Прежде всего, нам бросилась в глаза на об­ширной дворцовой площади, называемой Майдан, группа каджаров, или лиц, принадлежащих к королевской крови, которые были босы и, мерно уда­ряя себя в грудь, вторили пению одного из своих собратий, стоящего посередине кружка. У всех была расстегнута рубашка, и они усердно колотили себя по голой груди. Шах дал знак каджарам, из которых многие приходились ему близкими родственниками, подойти к нему поближе без чулок и башмаков и присутствовать при со­вершении церемонии. Каджары тотчас повиновались и стали подвигаться тихими шагами, держа в руках жезлы, вроде тех, которые обыкновенно носят церемониймейстеры; они успешно распоряжались этими жезлами, разгоняли толпившийся народ, били непослушных, и вообще следили за общественным порядком.

Часть площади, отделенная забором, должна была представлять город Кербелу, близ которого погиб Гуссейн. Возле стояли две жалкие па­латки, изображавшие жилище Гуссейна в пусты­не, и, наконец, платформа для актеров, покры­тая ковром — вот и вся декорация драмы.

Чрез несколько минут после нашего прибы­тия, появился шах; мы не могли видеть его за толпой, но угадывали его приближение по движению в народе и по коленопреклонениям офицеров его свиты.

Процессия началась в следующем порядке: впереди шел человек огромного роста, совер­шенный атлет; грудь его была обнажена до пояса, в руках он нес длинный шест, футов в тридцать вышиной; на верху его развевались разные украшения из жести, с выписками текстов из Корана. За ним следовал другой такой же обнаженный человек и нес на плечах шест, гораздо короче и толще, чем у первого; к нему привязан был молодой человек, упиравшийся ногами в грудь носильщика. Затем появился тре­тий человек с еще более развитыми мускулами и почти совершенно нагой; за этим шел водонос с огромным кожаным мешком, наполненным водою; на плечах его громоздились друг на друге четверо молодых людей. Это было, как нам после сказали, аллегорическое представление жажды, томившей Гуссейна в пустыне.

Наконец появилась на носилках гробница, под­держиваемая носильщиками. Напереди у неё был вставлен орнамент овальной формы, усыпанный драгоценными каменьями, а наверху сверкала звезда из бриллиантов. Два подсвечника, укра­шенные драгоценными камнями, стояли на выдаю­щихся частях гробницы, а по бокам и сверху висели кашемировые шали; на самой же вершине красовалась чалма, изображавшая головной убор Гуссейна. С каждой стороны саркофага шел че­ловек с длинным шестом, увешанным дорогими шалями, из-под которых виднелась рука, покрытая бриллиантами и изображавшая руку Магомета.

За саркофагом шли четыре заводские лошади в богатой упряжи; на лбу у них прикреплены были дощечки, усыпанные бриллиантами; на седлах вырезаны эмблемы, относящиеся к смерти Гуссейна. Окончив свое шествие, процессия оста­новилась по правую руку от палатки шаха.

Спустя несколько минут появилась толпа лю­дей со зверскими лицами, совершенно нагих и слегка только прикрытых белыми простынями. Они все были вымазаны кровью, и, потрясая сво­ими саблями, начали петь гимны, полные какой-то дикой и странной мелодии. Они изображали шестьдесят двух родственников, или, как их называют персы, мучеников, сопровождавших молодого имама и погибших на войне.

За ними шла белая лошадь в черном убранстве; она была утыкана стрелами, и изображала лошадь Гуссейна в ту минуту, как он был убит.

Шествие замыкалось небольшой группой, человек в пятьдесят, которые следовали за лошадью, постукивая время от времени деревянными палочками, бывшими у них в руках. Они выстроились в ряд перед палаткой шаха, выполнили какой-то танец под управлением балетмейстера, дирижировавшего ими и напевавшего речитативом какую-то пьеску. Танцовщики били в такт ладонями, а иногда подпевали ему, стараясь попасть в тон, и мерно постукивая палочками.

Танцовщиков сменили трагические актеры, из которых прежде всех выступил на сцену Гуссейн в сопровождении своих жен, сестер и других родственников.

Представление показалось нам длинным и скучным, к тому же мы сидели так далеко от сцены, что не могли слышать нежных и чувствительных разговоров, которые по всей вероятности вели между собою актеры.

Мы подошли к тому месту, где лежал не­счастный Гуссейн, распростертый на земле, в ожидании удара, который должен был лишить его жизни. В это самое мгновение раздались со всех сторон горестные вопли, стоны и рыдания; непритворные слезы текли из глаз у всех зрителей; мы были так близко от них, что мог­ли судить об этом собственными глазами. Что же касается до актеров, игравших роль воинов Айсида, убийц Гуссейна, то они принуждены были бежать со сцены: до такой степени разъярились на них зрители; они бросали в них каменьями и осыпали их градом проклятий.

Нам рассказывали, что для выполнения этих ролей так трудно приискать актеров, что в последний раз распорядители спектакля принуж­дены были набрать русских пленных для представления воинов Айсида. После случившегося побиения камнями, воины эти разбежались, кто куда попал.

Пьеса окончилась пожаром, истребившим город Кербела. Огонь охватил сначала тростниковые хижины, нарочно выстроенный за забором, о котором я упомянул уже выше. В последнем действии появилась гробница Гуссейна, по­крытая черным сукном. На верху её поставле­но было чучело тигра, изображавшее того мифического льва, который, по словам легенды, стерег в продолжение нескольких дней смертные ос­танки имама. Церемония закончилась стихами в честь Магомета и его потомков и в честь шаха.

Самое поразительное во всем представлении — это выставка обезглавленных тел мучеников; все они уложены в ряд, в одну линию, и возле каждого тела лежит его отрубленная голова. Что бы передать эту картину во всей её живости, рас­порядители зарывают несколько человек в зем­лю, оставляя наверху одну только голову, затем укладывают других в виде обезглавленных трупов. Трупы и головы размещены в таком порядке, что зритель видит пред собою каждую голову, отделенную от туловища. Многие подвер­гаются этой пытке добровольно, из чувства на­божности, и нередко умирают от неё.

Мусульмане, живущие в Индии, несмотря на то, что состоят преимущественно из сунитов, празд­нуют также праздник месяца могарема.

Они избирают заранее несколько домов для совершения в них религиозных церемоний. (Чу­жестранцев в них не допускают). Дома эти называются ashourkhana (десятидневными домами). Их белят заново и убирают внутри знаменами, изображающими гербы Гуссейна, устраивают в них гробницы наподобие гробницы этого святого и украшают разными предметами, напр.: ящиками из слюды, которая заменяет зеркальные стекла, маленькими дворцами из бамбукового дерева, из бумаги и из мишуры, которые известны под названием shah - nushin (дворец шаха); затем комнату убирают коврами, транспарантами, лампами, люстрами, канделябрами, чучелами различных рыб, страусовыми яйцами, бумажными цветами, фонтанами и пр. и пр. Перед каждым таким домом вырывают большую кругообраз­ную яму, в которой каждый вечер горят огни. Вокруг них вертятся и пляшут правоверные, рассекая по временам пламя своими палками и саблями с неистовыми криками, сливающимися в один уступленный гул: Ja Alli ! Ja Alli ! (О Алли! О Алли!), Shah Hussun ! Shah Hussun ! (Благородный Гуссунь! благородный Гуссунь!), Shah Hussein ! (Благородный Гуссейн!), Doulha doulha ! (Невеста! Невеста!), Hai dost ! Hai dost ! (Увы, друг наш! увы друг наш!), Ruhio ! Ruhio ! (Постой! Постой!)

Женщины в знак горести бьют себя в грудь и кроме обычных восклицаний, описанных выше, прибавляют нечто вроде припева, повторяя каждое слово два раза. Они воспевают таким образом смерть трех юношей, утопавших в своей крови. Женщины эти называются sinazunni ; они имеют обыкновение совершать свои причитания при свете какой-нибудь лампы.

Во внутренности домов ashour - khana читают молитвы, жгут благовония и разносят в честь святых мучеников сахар и сахарную воду, пред­лагая их без разбора богатым и бедным. В известные часы дня факиры читают места из Корана и из жития святых мучеников. По ночам раздается пение хвалебных гимнов в честь этих святых, исполняемое чистыми детскими голосами, нарочно подобранными для этой цели.

Вечером один из главных начальников религиозной секты выезжает на улицу под золотым или серебряным зонтиком. Иногда он присутствует верхом, но по большой части его несет на руках кто-нибудь из народа; музыка сопровождает его повсюду, и молодые девушки следуют за ним, причитая похоронные песни и ко­лотя себя в грудь. При каждом огне он оста­навливается и начинает молиться. Воротившись к себе в « ashour - khana », начальник протяги­вается как мертвый и представляет из себя одного из мучеников, а присутствующее начинают плакать и молиться над его телом; затем все пьют и едят.

В некоторых персидских провинциях существует обычай давать в этот вечер драмати­ческое представление, в котором изображена в лицах свадьба Касима, сына Гуссуна, женившегося в самый день сражения на любимой дочери Гуссейна.

Во время празднества по улицам на длинных пиках разносят чалмы, которые должны изобра­жать голову Гуссейна. Это делается в память то­го, что Иезид, после того как обезглавил святого, велел своим воинам носить его голову по всем улицам города. Вместе с чалмами разно­сят также tahouts , или гробницы, в сопровождении факира.

Женщины и мужчины, в особенности те, кото­рые не находятся в супружестве, надевают в эти дни зеленые или красные платья: зеленые изображают отравленное тело Гуссуна, а красные — окровавленный труп Гуссейна.

В самые торжественные часы праздника перед домами зажиточных жителей и купцов появ­ляется род фонтанов, из которых бьет для угощения народа душистый мед, шербет и хо­лодная ароматическая вода.

Во все десять или двенадцать дней праздника могарема мусульмане преимущественно заботятся о соблюдении чистоты и опрятности в своих одеждах. Они воздерживаются от всяких удовольствий, иногда даже от пищи и питья, и от всяких работ. В эти дни никому не позволяется даже мыслен­но отрываться от печального события, в честь которого совершается празднество, и допускается только одно исключение и одно занятие — похо­роны.

Город Шуша совершенно отличается от других закавказских городов, в которых мне случилось побывать. Эривань, Нахичевань и Елизаветполь, куда я заглянул только мельком, носят на себе отпечаток восточного характера. Дома в этих городах малы, низки, выстроены преи­мущественно из кирпича и земли и отличаются редкими окнами и низкими кровлями, теряющимися в зелени окружающих садов. Улицы узки, гряз­ны, неправильны, мостовых почти совсем нет.

Шуша представляет совершенный контраст с этими городами. Дома её правильны, красивы, высоки и освещены прекрасными, многочисленны­ми окнами. Город построен из камня, взятого из утесов, на которых он расположен. Ули­цы везде вымощены широкими плитами, крыши домов сделаны из теса — на манер европейских.

По наружности армянские дома очень сходны с татарскими, но внутреннее их убранство совер­шенно различно от убранства татар.

Армяне меблируют комнаты по образцу своих соотечественников, живущих в Тифлисе, т. е. почти на европейский манер, а татары руководствуются в этом случае убранством персидских домов.

В Шуше, как и везде, армяне играют роль прогрессистов, а татары — роль консерваторов и вообще задерживающего элемента.

Армяне любят нововведения и спешат применять их к своей жизни; татары же с трудом принимают всякое изменение, даже явно служащее к их пользе.

У армян вы не найдете ребенка, который бы не понимал по-русски; у татар — напротив, из десяти один только говорит по-русски, несмо­тря на то, что вокруг них постоянно слышится говор на этом языке.

Относительно умственной апатии и природной небрежности татары мало чем отличаются от турок; армяне же, по своей деятельности, предприимчивости и уму, подходят скорее к персам, которых не без основания называют восточны­ми французами. К несчастию, армяне, рассеявшись по всем частям света, сделались слишком эгоистичны и корыстолюбивы; они только о том и думают, чтобы не упустить из виду вы­годной сделки, и всеми правдами и неправдами стараются извлекать из всего свою пользу. В закавказских странах они не без успеха разыгрывают ту же роль, которую играют евреи в Европе.

Губернатор города Шуши, князь М*, превосходнейший и добрейший человек, с которым мне удалось познакомиться, услужливый как все грузины, предложил мне ввести меня в некоторые богатые татарские дома, наиболее заслуживающие внимания.

— Вы там увидите целое собрание татар, — сказал он мне, — и послал слугу известить од­ного богатого негоцианта, что он придет к не­му пить чай вместе со своим гостем, одним приезжим чужестранцем.

Войдя к татарину, мы застали у него большое общество; зала была невелика, но красива, хоро­шо убрана, и очень мне понравилась. Множество приглашенных сидели вдоль стен, но их лицам можно было подумать, что они погружены в глубокие размышления; у мужчин были черные или рыжие бороды; неизменный янтарный мундштук торчал во рту, а возле находился наргиле. Последний поочередно переходил из рук в руки.

Угощенье состояло из чаю и пилава (пшена, поджаренного с мясом в масле или жире и сильно приправленного пряностями); его обыкно­венно запивают чаем

Дома богатых татар обыкновенно имеют два этажа: в первом, т. е. внизу, помещаются конюш­ни, кухни и комнаты для прислуги; во втором, который обнесен кругом широким балконом, живет хозяин и его семейство.

Деревянная лестница ведет на этот балкон, а оттуда — в небольшую переднюю, в которой на­валена целая груда туфлей с ног приходящих гостей; сюда же ставят крупную жестяную посу­ду с грубыми разными украшениями, таз и рукомойник для омовения рук перед обедом и после обеда, кувшины для воды, самых разнообразных форм, суповые миски, блюда и чашки.

Чужестранцев или гостей малознакомых обык­новенно вводят сначала в эту комнату, но дру­зья и короткие знакомые, без всяких церемоний, проходят в огромное окно, занимающее прост­ранство от потолка до полу. Это лучшее украшение залы, такие окна иногда занимают целую стену, и, выходя на балкон, освещают всю ком­нату. Обыкновенно в них вставляют цветные стекла, обделанные в тонкие деревянные обо­дочки, похожие на красивое кружево. Снизу ок­но поднимается, и два соседа, сидя каждый у сво­его окна, могут беспрепятственно наслаждаться по целым часам вечерней прохладой и куреньем наргиле.

Стены и потолок украшены рисунками, а иног­да особенными фигурами в персидском вкусе, задуманными и исполненными с большим вкусом. Относительно рисунков можно заметить, что, несмотря на богатство фантазии, они по боль­шей части неудачны, и притом сюжеты, избира­емые художниками, не отличаются нравственностью.

Живописцы, которых можно назвать историче­скими, изображают в своих картинах или древних сказочных героев, или персидских шахов, между которыми чаще других повторяется знаменитый Надир-Шах, или сражения персиян под начальством разных знаменитых полководцев. Само собой разумеется, что победа всег­да на стороне персиян, а неприятели постоянно изображены разбитыми. Эту лесть легко можно объяснить тем, что вся страна находилась не­когда во власти персиян, и история её неразрывно связана с историей Персии. Что касается до дру­гих картин, я не берусь их описывать в по­дробности; скажу только, что слишком часто по­являются в них изображения нимф без вся­ких покровов, словом — в первобытном костюме Истины, вышедшей из колодца.

В стенах устроены ниши для фарфоровой и стеклянной посуды; тут же стоят сундуки и ящи­ки всевозможных форм. На стенах висит целый арсенал холодного и огнестрельного оружия со всеми возможными принадлежностями. Пуши­стый ковер покрывает пол, а широкие диваны, или, лучше сказать, подушки, огибают стены.

Камин раскрашен яркими цветами и служит только для украшения, но не для нагреванья: в нем никогда не разводят огня. Комнаты топят так называемыми « manegalis », т. е. железными ящиками, наполненными раскаленными угольями. Туземцы уже привыкли к чаду, происходящему от этого первобытного способа топленья.

Я описал здесь приёмную комнату богатого та­тарина; это светлая сторона медали, но не надо забывать, что у восточных народов жизнь имеет две стороны: одну праздничную, которую выставляют на показ другую — будничную, скрытую от глаз посторонних. Чем роскошнее и богаче убранство приемных комнат, тем грязнее и не­комфортабельнее внутренние отдаленные покои.

Дома татарская женщина и её дети ходят чрез­вычайно неопрятно; но, отправляясь на улицу, или куда-нибудь в гости, они наряжаются в пух и прах. Татарские и армянские женщины не выходят иначе, как закутанные с головы до ног в длинные покрывала; у татарок покрывала из шелковой полосатой и клетчатой материи; у армянок — из белого коленкора. И те, и другие за­манчиво поглядывают сквозь свои покровы на проходящих европейцев, и не раз случалось, что тамошние красавицы, оглядевшись кругом и не видя по близости туземцев, как будто невзна­чай, под видом скромного желания плотнее заку­таться, откидывают на мгновение свои покрыва­ла, из-под которых, как молния, блеснет глазам очарованного прохожего прелестное лицо и стройный стан.

Когда я знал восток только из описаний историков и путешественников, которые, как известно, не слишком гонятся за истиной и не скупятся на самые преувеличенные похвалы всему, что видели и слышали во время своих путешествий, я воображал, что восточная жен­щина есть олицетворение красоты и грации. И действительно, если посмотреть на нее издали, на улице, или на террасе, или во время процессий, когда она, вся закутанная в покрывало, поражает вас какой-то заманчивой тайной, вы чувствуете себя под влиянием её огненных взглядов и в каком-то чаду уже готовы писать ей стихи и вос­певать ее как богиню... Но погодите! Стоит толь­ко подойти к ней, и очарование исчезнет: один запах её одежды уже охладит вас. Туземцы обоих полов не признают необходимости белья; даже самые богатые из них носят свои пла­тья день и ночь, не спуская с плеч, до тех пор, пока они совсем не расползутся, и крайняя не­обходимость не заставит сменить их на новые.

Увы! надо правду сказать, женщины грязны от самого рождения и до смерти. К тому же они не­образованны, невежественны, суеверны, болтливы и злословны. Конечно, в этом некого винить, кроме их повелителей. Но лучше перестанем говорить об этих бедных, обиженных судьбой, созданиях.

Мужчины, по крайней мере, пользуются обще­ственной жизнью и хоть относительной свободой действий; для женщины сфера эта совершенно не­доступна. Татары большую часть дня проводят за прилавком или на базаре, потому что на вос­токе каждый должен заниматься каким-нибудь торговым делом, или, пожалуй, хоть делать вид, что занимается: иначе его прозовут лентяем.

Базары на востоке, кроме своего торгового значения, играют весьма важную роль для общества. Они заменяют собрания или парламенты, на которых, обсуждаются самые животрепещущие об­щественные вопросы и сообщаются свежие политические новости; тут же рассказывают самые незначащие вещи, случившиеся в течение дня. Жен­щины могли бы занять блестящее место на этих сходках, но, к несчастию, их не допускают ту­да, и они должны довольствоваться менее обширным полем действий для изощрения своего ума, красноречия и воображения.

Впрочем, по зрелом рассуждении, я должен заметить, что это не совсем верно. У женщин есть также свой кружок и свои собрания. Чита­тель быть может догадывается — это бани.

Бани есть центр, вокруг которого сосредото­чиваются всевозможные сплетни и слухи. Побывав на язычке у кумушек, каждый простой случай превращается в новость, которая в тот же день облетает весь город и его окрестности.

Бани, кроме того, имеют и другой интерес для путешественника. Глядя на опрятность жителей, трудно поверить в существование каких бы то ни было бань, а эти, к сожалению, не выполняют гигиенических условий, но служат, напротив, источником разных накожных болезней, не переводящихся в этих странах. Тот, кто раз побывал в этих банях, без труда поймет при­чину их вредного влияния. Все они выстроены под землею, и наружу выходит один только купол — необходимая принадлежность каждой бани. Крутая лестница ведет вниз по ступеням в первую комнату, или предбанник, где посредине устроен бассейн, а иногда фонтан. Вдоль стен тянутся широкие скамьи, покрытые войлоком, наполненным всевозможными насекомыми. Камен­ный пол вечно выпачкан грязью. Свет прохо­дит в небольшое отверстие, оставленное на вер­ху купола.

Вторая комната, или баня, представляет просторное помещение с резервуаром горячей воды. В самых роскошных банях есть также резер­вуары и с холодной водой.

Первым посетителям достается чистая вода, вторым — мутная, третьим — грязная, а последним — и грязная, и вонючая вместе. В конце концов она превращается в густую массу грязи ужасного зеленоватого оттенка, с таким отвратительным запахом, что от него просто тошнит.

В некоторых банях, из экономии, чтоб мень­ше топить, воду не переменяют в продолжение двух или трех дней.

Из всех бань Закавказья только тифлисские можно назвать поистине прекрасными. Они вы­строены в утесе, из которого бьет натуральный, горячий серный ключ. Армяне и грузины стека­ются туда целыми толпами с самоварами и запа­сами разной провизии; они проводят там почти целый день: вымоются, закусят, попьют чаю, поболтают, и с новым жаром принимаются мыть­ся; затем снова пьют, едят и болтают.

В банях существуют свои обычаи. Банщик раскладывает вас на горячем полу или на ши­рокой лавке ( lohta ) и спрашивает, не угодно ли вам «поправить члены». На ваш утвердительный ответ, он, со всею ловкостью и опытностью ма­стера, начинает вас править, т. е. вывертывать вам руки, ноги, шею, затем, вскакивая к вам на грудь или на спину, он прокатывается но ней несколько раз на пятках. Это своего рода пыт­ка, но она нравится туземцам. Когда кости хоро­шо выправлены, начинается мытье: прислужник соскабливает ногтями грязь с тела и кончает операцию, намыливая все тело душистым мылом.

После бань я посетил татарские школы. Иног­да они бывают причислены к мечетям, а иногда устроены в частных домах.

В Шуше я видел при мечетях так называемые «высшие школы»; они попадаются редко и в них гораздо меньше учеников, чем в обыкновенных школах.

Школу скорee всего можно узнать по шуму, ко­торый слышен еще издалека. Окрестности гудят от повторяемых эхом свежих и звучных детских голосов, разучивающих или повторяющих вслух свои уроки.

Школа состоит из одной только комнаты с широким балконом, который выходит на улицу. На балконе во всю ширину стены прорублено ши­рокое окно, нижняя часть которого постоянно от­крыта в хорошую погоду. Внутри школы потолок и стены украшены рисунками и стихами из Корана, относящимися к программе учения.

Я помню, что в одной из школ мне случи­лось видеть старую, изломанную, почерневшую и за­ржавленную люстру, которая, по всей вероятности, висит в ней с незапамятных времен и не выбрасывается, несмотря на свою негодность.

У стен и в глубине ниш навалены груды книг и тетрадей; на столбах, поддерживающих потолок, развешаны сумки учеников.

В углу комнаты сидит мулла, начальник шко­лы. Вокруг него, по какой-то странной случайно­сти, собраны самые красивые и самые богатые дети, отличающиеся своей одеждой от прочих уче­ников, которых пестрые и поношенные платья изобличают их скромное положение в свете. На полу, зажав уши руками, сидят в беспорядке около сотни ребятишек, поджавши под себя ноги, так что их почти совсем не видно. На­гнувшись всем корпусом вперед над книгой, лежащей на полу, они раскачиваются из стороны в сторону и, не переставая ни на минуту, бормочут все в один голос. Это и есть то знамени­тое учение уроков, о котором я говорил выше. Ученики конкурируют друг с другом в том, чтоб перекричать один другого. Понятно, что от этого происходит страшный шум, и школа ста­новится похожа на рой жужжащих пчел, или, скорее, на жидовскую синагогу.

часть 10

Администрация города Ставрополя / Ставропольский государственный университет /
Ставропольский государственный краеведческий музей им. Г.Н. Прозрителева и Г.К. Праве

При использовании материалов книги не забывайте об авторских правах и указывайте пожалуйста ссылку на ресурс.

Издательство Ставропольского государственного университета, 2007


cron