Ставрополь

Филологическая книга СГУ


 

Вернуться к началу.

Ставрополь. История города и Края.

Филологическая книга СГУ

Положение город а Ставрополя

Город Ставрополь лежит под 45° 3’ 5’’ северной широты и 10° 49’ 33’’ восточной долготы по С.П. меридиану. Он расположен между реками: Ташлою и Мутнянкою.

Местоположение города Ставрополя

Местоположение города Ставрополя представляет большую высоту, состоящую из нескольких уступов и образую­щую по течению рек и ручьев глубокие овраги. Высота эта к северу ограничивается крутою покатостью, составляю­щею береговой скат реки Ташлы, к северо востоку образует мыс, на котором построена крепость. Отсю­да до родников реки Мутнянки она имеет слабую покатость на восток, на которой берут начало свое ручьи, составляю­щие чрез свое соединение речку Желобовку, но, подходя к родникам реки Мутнянки, покатость ее делается круче и, обогнув реку Мутнянку, выдается мысом у винного подвала и образует таким образом глубокое русло этой реки. От винного подвала высота эта имеет крутую покатость на 10 сажень9 и подходит каменным уступом к роднику Карабину, потом, обойдя этот ручей и образовав отлогий хребет, простирается между означенным ручьем и рекою Мамайкою, составляя берег сей последней реки. Высоты за рекою Ташлою, простираю­щиеся к Круглому лесу, имею т также общее склонение на восток и состоят из уступов, по наружному своему образованию они похожи на высоты, простираю­щиеся на правом берегу этой реки.

Новости Ставрополя / Карта Ставрополя / Погода ставрополь

Афиша Ставрополя / Ставропольский форум

Контакты

Скачать логотип


icq-961229
e-mail-написать
tel-89187528737

Раздел статей
БеSPредеL
О жизниО любви
Мужчина и Женщина
ForУмные игры
ЮмоR
Другая сторона
Компьютерный RaZдел
ОпRоSы
В мире науки.
С.М.И.

1864 Путешествие Василия Верещагина часть 12

— А ведь сознайтесь, что если б в то время при вас был кинжал, то драка не обошлась бы благополучно, и, кроме того, кто-нибудь из вас был бы убит.

— Может быть, ага, очень может быть.

— Теперь понимаете, почему я вам запретил носить с собой кинжалы?

— Понимаем, ага, очень хорошо понимаем.

Но так как не все это понимают и так как очень трудно уничтожить привычку, вкоре­нившуюся веками, то полковник принужден был прибегать к более энергическим средствам для того, чтоб подчинить непокорных исполнению своего закона; а именно, он дозволил каждому, кто увидит кинжал у другого, брать его себе в вечное и потомственное владение.

Один только человек из числа туземцев, окружавших полковника, имел право носить при себе кинжал.

Я заметил это, и спросил у полковника, что это значит.

— А это значит, что в его пользу сделано исключение. Во-первых, нужно вам сказать, что он — людоед.

— Вы шутите, полковник?...

— Нисколько; он в самом деле людоед. Видите ли, ему пришлось однажды возвращаться со своим товарищем с берегов Амура, и он, когда у них вышли съестные припасы, изрезал своего товарища в куски и изволил скушать его. В свое оправдание он приводит, что сделал это во избежание воровства. Он, изволите ли видеть, так честен, что не мог решиться украсть у мужика какую-нибудь курицу или овцу, и предпочел сесть своего товарища. Последний был, по его словам, не очень честный человек, и о нем никто не стал бы ни жалеть, ни осведомляться. Вдобавок этот людоед заявляет, что поступок его не был следствием гнева или не­нависти, а просто, вытекал из крайней необхо­димости. Вероятно поэтому он съел только часть своего товарища, а остальную унес на всякий случай.

— Но ведь это чудовище! — вскричал я,— и на не­го нельзя смотреть без ужаса.

Полковник сделал утвердительный знак. Потом он объяснил мне, что по разным причинам, не будучи в состоянии наказать этого человека, он старался по крайней мере извлекать из него всевозможную пользу, давая ему разные трудные поручения. Вот что он рассказал мне по этому поводу.

«Несколько времени тому назад я издал амнистию, вследствие которой всем разбойникам позволено было вернуться в свои дома и безна­казанно жить в них, занимаясь обычными работами. Один из этих разбойников, на душе у которого лежало десятка с два убийств, не хотел внимать никаким увещеваниям и продолжал вести свою прежнюю разбойническую жизнь. Открыто схватить его или овладеть силой было очень опасно и трудно, потому что ему известны были все дороги и все закоулки, и он сумел бы скрыться. Тогда я подумал о моем храбром амурце, прозванном так в память своего путешествия на Амур, и возложил на него трудное поручение доставить мне этого разбойника в ру­ки живого или мертвого. Амурец пустил в дело хитрость, и, прикинувшись вором, втерся в доверие разбойника, а вскоре после того принес мне его голову. Теперь он опасается мщения родных этого злодея, которого он так ловко обработал, и потому я позволил ему, на случай нечаянного нападения, носить при себе постоянно кинжал, и он, действительно, с ним не расстается ни на минуту».

Человек, о котором рассказывал полковник М..., стоял в нескольких шагах от нас, и по моим взглядам, устремленным на него, вероятно догадывался, что речь идет о нем. Очевидно, он совестился, что его так расхваливают за его геройский поступок, и смущенно переми­нался, взглядывая в нашу сторону. Ему было лет около сорока, росту он был среднего и крепкого сложения; лицо его отличалось энергией.

Расставшись с полковником М..., я направил путь к горам, расположенным по направлению к Эривани. Неподалеку от Гокчинского озера существуют две секты: молокан и духоборцев.

По дороге в Тифлис мне довольно часто по­падались молоканские села; духоборцы же распо­ложились не только в Елизаветпольском окру­ге, но и близ Александрополя, на границе Турции. Мне очень хотелось поближе познакомиться с этими сектантами, которых полковник М... знал очень хорошо, так как ему приходилось по службе вступать с ними в частые сношения, и он уже несколько раз побывал в их скитах. Поэтому я взял от него рекомендательные письма к главным начальникам обеих сект: молокан и духоборцев, и кроме того, за­пасся проводником. Полковник пожелал мне всего лучшего и отправился в город, где должен был разобрать одно чрезвычайно запутан­ное дело, целый мошеннический заговор, который он обещал открыть и судить при всем народе на базарной площади.

По дороге мне не попадалось ничего интересного; почти все время приходилось ехать лесом по узким, размытым дождем тропинкам.

Я видел проездом большой медно-литейный завод с бесчисленными строениями вокруг, на котором работают несравненно лучше, чем на таких же казенных заводах, эксплуатируемых их агентами. Этот завод называется Кектабекским и снят на аренду одним иностранцем, у которого он дает, без сомнения, двойные ба­рыши.

По дороге мне попались также кочевые палат­ки номадов, которые в то время занимались стрижкой овец. Туземцы очень ценят овечью шерсть, которая у них в большом употреблении и которою они также торгуют.

Овец стригут по два раза в год, весною и осенью; с каждой овцы снимают около четырех или пяти фунтов шерсти. Пуд шерсти стоит не менее трех рублей. Порода баранов в этом краю отличается необыкновенно толстым и длинным хвостом, который волочится по земле. Говорят, что будто один хвост этот весит иногда более пуда.

Жители побогаче, в особенности из татар, имеют многочисленные стада овец; но так как шерсть здесь не в цене, а туземный сыр, на ко­торый идет преимущественно овечье молоко, по­чти совсем не продается, то жители занимаются скотоводством, что называется спустя рукава, с удивительной небрежностью. Они почти совсем не запасаются сеном на зиму, и потому, при наступлении зимы, когда начинаются морозы и выпадает глубокий снег, большая часть овец вымирает за недостатком корма, который в то вре­мя бывает чрезвычайно трудно достать. Флегма­тичный татарин и не думает считать себя виноватым. «Против Бога ничего не поделаешь!» — говорит он спокойно и остается убежденным в своей правоте.

Мне случалось и прежде видеть огромных ба­ранов. В Шуше Джафар-Кули-хан показывал мне двух баранов из Нахичевани, кото­рых подарил ему один таможенный смотри­тель.

Здесь за некоторыми большими баранами ухаживают так, как только можно ухаживать за лучшими лошадьми, назначенными для скачки. Их нарочно подготовляют для так называемых бараньих боев, к которым туземцы име­ют необыкновенное пристрастие. Кроме бесчисленных пари, доходящих иногда до значительной денежной суммы, каждый владелец барана в высшей степени заинтересован тем, чтобы его баран оказался самым крепкоголовым во всем крае. Я присутствовал на одном из этих боев, и, признаюсь, не мог без содрогания ви­деть ударов, наносимых баранами друг другу. У меня в ушах болезненно отзывался оглуши­тельный стук их черепов и их рогов, и я с трудом мог понять, каким образом они могли уцелеть после первого столкновения.

Каждый раз после схватки бедных животных принуждены были оттирать, затем их снова выводили и наталкивали друг на друга. Опять завязывалась драка, продолжавшаяся до тех пор, пока один из сражающихся не падал на землю или не обращался в бегство. Замечательно, что никогда побежденный баран не вступает снова в бой, и нет никаких средств, чтоб заста­вить его это сделать.

Мне рассказывали, что верблюжьи бои еще ин­тереснее и что верблюды, точно как люди, сцепляются во время боя передними ногами друг с другом. Я не успел посмотреть на это зрелище, потому что зимою их оставляют на свободе в течение целого периода, когда они, что называется, «бесятся».

Во время моего путешествия я ночевал у номадов, и со мной случилось одно приключение, которое стоит рассказать, так как оно наглядным и правдивым образом обрисовывает пре­словутое гостеприимство восточных народов во­обще, и номадов в особенности.

Было уже совсем темно, когда я подъехал к их палаткам; я был один, спутники мои отстали и были еще далеко. Я направился к од­ной из палаток, показавшейся мне чище и луч­ше других, и вот что со мной было.

Заглядываю в палатку — меня не пускают, иду в другую, — там повторяется то же самое; в третью, в четвертую — мне говорят, что мне будет неудобно... тесно... что у соседа гораздо лучше.

Меня так усердно гоняли из палатки в па­латку, что я исходил весь стан номадов, и, наконец, потеряв терпение, ушел от них в самом дурном расположении духа.

Мрак, холод и голод, вместе с усталостью делали мое положение крайне незавидным. Как вдруг ко мне подбегает хозяин первой палат­ки, откуда меня только что выгнали, и начинает рассыпаться в извинениях и любезностях. Он уверяет, что только крайняя необходимость за­ставила его отказать мне, что он был на молит­ве, и потому не мог тотчас принять меня. Наконец он почти с нежностью восклиуает: «Мой дом — твой дом, войди в него»!

Я был крайне озадачен, но вскоре загадка эта разъяснилась. Мои провожатые, встретившись с этим самым татарином при въезде в стан, спросили его — у кого остановился ага?

— Какой ага? — спросил татарин с удивлением, потому что он не мог поверить, чтобы ага ехал на дрянной лошаденке, одетый в ста­рую черкеску, с изломанной шапкой на голове. А между тем это был один из честнейших и добрейших татар, как мы после узнали.

— Говорят тебе, что ага остановился у кого-нибудь из вас, — нетерпеливо отвечали мои спут­ники, — он должен здесь ночевать. Не слушая более ничего, татарин пустился за мной в по­гоню. Чтоб изгладить во мне впечатление свое­го первого дурного приема, он угостил меня как принца. Передо мной воздвиглось молоко всех сортов, сыр с неизбежными травами, чай и це­лая гора жирнейшего пилава. Несмотря на мое сопротивление, он зарезал для меня барана и хотел непременно оставить меня у себя гостить не только на одну ночь, но на несколько дней. Он предлагал мне ехать с ним на охоту с коршунами, заменяющими соколов, и говорил, что все уже готово к этой охоте.

Я отказался. Была суббота, и мне хотелось по­спеть к духоборцам к воскресенью, чтобы при­сутствовать на их обедне, потому что полковник
М.... советовал мне особенно обратить на это внимание.

Мы расстались друзьями с моим хозяином, и я, наверно, считал бы его за самого радушного человека, если б вчерашний случай не научил меня быть осмотрительнее в моих заключениях.

Выехав от него, я направился к селениям духоборцев и молокан.

По словам Гакстгаузена, учение молокан представляет богословскую и философскую систему, несравненно более полную и более разработанную, чем учение всех других сект. Тем не менее, предписания этого учения до такой степени общи и неопределенны, что нередко правила, которые в одной молоканской общине считаются основ­ными, в другой, иногда даже соседней, порицаются как вредные, или, по крайней мере, считают­ся безразличными или неважными.

О происхождении этой секты, также как и сек­ты духоборцев, неизвестно ничего положительного. Обе они появились одновременно в начале восемнадцатого столетия и достигли полного своего развития только спустя несколько поколений.

Первыми основателями их почитаются следующие лица: Прокофий Лупкин, простой стрелец, который проповедовал, что истинное учение Христово совсем исчезло с лица земли и что на него возложено поручение снова восстановить его. Он был осужден на смерть и казнен в 1710 году. В 1684 году, ещё до появления Лупкина, один силезец, по имени Кульман, явился в Россию и начал распространять учение Иакова Бема. Его сожгли живого. В начале восемнадцатого столетия врач Дмитрий Тветидинов стал распространять новое учение, которое с жаром приняли стрельцы, отказываясь в то же время от исполнения всех наружных обрядов, предписываемых церковью. Это новое учение было отвержено на соборе, собранном по этому поводу в 1714 году, и признано за еретическое.

В 1734 г. правительство нарядило особую следственную комиссию по поводу открытия в одном месте довольно большого числа последователей этой секты. Оказалось, что сектанты признают внутреннее откровение и придают таинствам крещения, причащения и брака одно духовное значение. Утверждая, что на них нисходит дух святой, они кривлялись, делали странные телодвижения и в заключение падали в конвульсиях и в этом состоянии начинали пророчествовать. Очень вероятно, что эта секта представляет остаток древних ересей, и что их система, еще не вполне раз­вившаяся, послужила впоследствии основанием учения молокан и духоборцев.

Эти сектанты не имеют никаких священных книг, за исключением двух сочинений, чрезвы­чайно редких. Одно из этих двух сочинений приписывается некоему Оресту Новицкому. Говорят, что будто за один экземпляр этой книги одна раскольничья община заплатила около 500 рублей.

Молокане появились в первый раз в Тамбов­ской губернии. Народ прозвал их молоканами за то, что они ели молоко по постным дням, а сами они называли себя истинными христианами. Вскоре секта эта распространилась в Харьковской губернии, и там, спустя несколько времени после Семилетней войны, в деревне Охотче поселился пленный прусский унтер-офицер. Он выучился русскому языку и остался тут на житьё. Обладая всеми необходимыми качествами для того, чтобы властвовать над толпой, он сумел приобрести любовь и уважение крестьян, для которых сделался другом, советчиком, судьей и, в довершение, духовным руководителем. Учение его, по-видимому, нашло для себя хорошо подготовленную почву в одной из раскольничьих сект, существовавших до появления молоканства; в противном случае русское духовенство, строго охраняющее чистоту православия, могло бы воспрепятствовать распространению этой новой секты.

Этот ревностный проповедник не имел ни своего дома, ни хозяйства, он жил по чужим домам, и его всегда радушно везде принимали. По вечерам он собирал вокруг себя семью своего хозяина и начинал вслух читать Библию, которою потом толковал слушающим. До самой своей смерти он продолжал поучать и вести жизнь проповедника. Имя его так и осталось неизвестным, ещё менее можно сказать, принадлежал ли он к секте квакеров, как это думали некоторые; несомненно только то, что он дал секте более ясный и определённый характер.

В Мелитопольском уезде, в Таврической губернии, Гакстгаузен встретил три молоканские деревни, расположенные по реке Молочной между колониями меннонитов и селами ногайских татар. В этих трех селениях — Ново-Васильевском, Астраханском и Ново-Спасском живут три тысячи молокан. Избы у них очень красивы, крестьяне одеваются очень опрятно и живут, по-видимому, в довольстве, но, как я слышал, они большие плуты; земледелие и скотоводство здесь процветают.

Один из раскольников по просьбе Гекстгаузена изложил для него на бумаге сущность учения молокан.

Вот каким образом они объясняют некоторые из заповедей: о второй заповеди, например, они отзываются так: мы не держим у себя в домах образов, потому что не хотим иметь изображения Божества, сделанного рукою человека. Мы не признаем в них никакого спасения, и потому не считаем нужным поклоняться им.

Третья заповедь объясняет им, что присяга греховна.

Четвертую они понимают так, что «седьмой день суббота» не есть день отдохновения, а день празднования Воскресения Христова. Они проводят воскресные и праздничные дни в молитве, пении священных гимнов и чтении евангелия.

По пятой заповеди, повелевающей почитать ро­дителей, они считают себя обязанными повино­ваться царю и всякому начальству.

Шестую заповедь они понимают так: «есть два рода убийства: убийство делом и убийство словом». В первом случае, когда убийство совер­шается для защиты царя и отечества, оно не вменяется в преступление; во втором случае, когда оно посягает на нравственную сторону человека, т. е. когда его совращают с пути истинного и отклоняют от исполнения его обязанностей, или вовлекут в дурную жизнь, тогда оно считается убийством нравственным. К такого же рода убийцам причисляются все ненавидящие и оскорбляющие своего ближнего, потому что, как сказал св. Иоанн: «всякий ненавидящий брата своего есть убийца человека».

Восьмая заповедь повелевает им считать всякого рода насилие, алчность и обман таким же преступлением, как и воровство.

Девятая заповедь заключает в себе не толь­ко повеление не свидетельствовать ложно, но и запрещает всякую насмешку, обман и лесть.

Десятая заповедь учит обуздыванию и подавлению всех страстей.

В заключение они говорят, что все десять заповедей сводятся к двум главным пунктам — «любви к Богу и любви к ближнему.» Гакстгаузен был очень удивлен, нашедши у молокан перевод сочинений Юнга Штиллинга. Им особенно нравит­ся то место, где говорится о тысячелетнем царствии, потому что они тут видят намек на их секту. Они утверждают, что в течение периода этого времени они будут царствовать на земле вместе с Иисусом Христом. Это верование внушило мысль некоему Терентию Белозерову выдать себя за про­рока или посланника Божия, которому поручено возвестить близкое наступление тысячелетнего царствия. Он велел молоканам каяться и приготовляться к принятию этой новой эры постом, мо­литвою и воздержанием. Он запретил им всякие занятия, за исключением самых необходимых работ для поддержания существования. По уверению его, наступление этой эры должно совершиться после двух с половиною лет испытания. Когда его спросили, как он мог узнать будущее, он ответил, что он пророк Илия, явившийся возвестить пришествие Христа, и что спутник его, Энох, пошел с тою же самою целью на запад. Он объявил заранее день, в который он будет взят обратно на небо. И в самом деле, день этот скоро наступил. Тысячи молокан со всех концов России стеклись на то место, где должно было совершиться это чудо. Терентий появился, тор­жественно восседая на телеге. Он велел толпе упасть ниц па землю; затем, распростерши руки, подобно орлу, расправляющему крылья, он попы­тался было лететь; но увы! бедный пророк с позором упал на землю, придавив в своем падении какую-то женщину, имевшую несчастие сто­ять слишком близко от него. Суматоха при этом произошла неописанная. Бледные и исхудавшие от поста, молокане приняли весьма неблагосклонно его неудачу и его падение; они не в шутку наки­нулись на него и стали осыпать его бранью и упре­ками; в заключение, чтоб отучить его навсегда от поползновения разыгрывать роль пророка, они связали его по рукам и ногам и представили в уездный суд.

Но Терентий не унывал, и, ни сколько не теряя присутствия духа, продолжал выдавать себя за Илью пророка, посланного Богом. Оковы, наде­тые на него, для того чтобы он в самом деле не улетел из острога, еще более утверждали его в его мономании. К счастью, долговременное пребывание в тюрьме благоприятно подействовало на него; он стал рассуждать о превратности и суете всего земного и о неудобствах выдавать се­бя за пророка, так что когда его выпустили из тюрьмы, он был очень рад принять свое преж­нее, скромное имя Терентия, совершенно забыв о том, что он хотел разыгрывать роль проро­ка. Он, однако, до конца жизни продолжал пред­сказывать наступление тысячелетнего царствия и оставил после себя значительное число учеников, которые продолжают еще и поныне собираться по несколько дней и ночей сряду, для того что­бы вместе молиться и петь псалмы. Иногда слу­чается, что некоторые из них внезапно воображают себя вдохновенными, и вследствие этого начинают скакать, делать странные телодвижения, и, наконец, падают на пол в конвульсиях, после чего начинают пророчествовать.

Часть их переселилась, с разрешения прави­тельства, в Грузию и поселилась по соседству с колониями виртембергских лютеран. Там они созерцают вершину величественного Арарата и блестящую радугу Ноева ковчега, этот залог примирения Бога с человеком.

Молоканам ставят в вину то, что они, ссы­лаясь на IV книгу Моисеева десятикнижия, глава V , стих VI , сделали из своих трех деревень притон разных темных, подозрительных лич­ностей. В этих деревнях находились фальшивые монетчики, мошенники и беглые монахи, так что местная полиция почти постоянно принуждена делать беспрестанные обыски и домовые осмотры.

Молокане вообще характера смирного, спокойного и миролюбивого; но, несмотря на то, в них сильно развит религиозный фанатизм, побуждающий их иногда на весьма странные поступки. Так, напр., несколько лет тому назад, в городе Ни­колаеве, Саратовской губернии, один молоканин бросился, как бешеный, в средину крестного хода, и, вырвав икону из рук несшего ее, стоптал ее в ногах. Но торжество его не долго про­должалось; народ, опомнившись от неожиданно­сти, накинулся на него и убил его на месте.

У молокан сохранились смутные предания о подвигах Наполеона. Во время нашествия его на Россию, они вообразили, что французский завоеватель был тот самый лев из Иосафатовой долины, о котором говорится в их старинном псалтыре, и что он пришел низвергнуть с престола лже­императора и возложить венец на истинного белого царя. Вследствие этого, тамбовские раскольни­ки решились послать ему навстречу депутатов в белых одеждах, которым поручено было его приветствовать. Депутаты прошли через Малороссию и проникли в Польшу до Вислы, но тут они были взяты в плен. Одному из них удалось бежать и воротиться на родину; остальные исчез­ли неизвестно куда, так что о них не было бо­лее ни слуху ни духу.

Время появления духоборцев, как мы замети­ли выше, также мало известно, как и время происхождения предыдущей секты, но, по всей веро­ятности, духоборцы появились ранее молокан. Можно даже предполагать, что секта духоборцев возникла из молоканства, и что, развиваясь одновре­менно во многих частях России, она, наконец, слилась в одно организованное учение и получила одно общее название.

Духоборцы считают, что они происходят по прямой линии от одного из трех юношей, ввергнутых в огненную печь, за то, что те не хотели поклоняться изображению Навуходоносора; у них нет, однако, никаких письменных памятников в подкрепление этого верования.

Наименование духоборцев дано им было екатеринославским архиепископом Амвросием, которому поручено было в 1785 г. исследовать их учение. Слово духоборцы можно понимать двояко: борцы за дух, или борцы против духа; вероятно, Амвросий, давая им это наименование, понимал это слово в последнем значении, но сами сектан­ты, принявши имя духоборцев, понимали его в противоположном смысле.

Духоборцы в первый раз появились в Екатеринославской губернии, и потом вскоре распро­странились по всей России, а именно: в Финляндии, на острове Эзеле, в Москве, в Калуге, в Курске, в Воронеже, в Харькове, в Тамбове, в Саратове, в земле войска Донского, на Кав­казе, в Иркутске, и даже в Камчатке.

По-видимому, у духоборцев нет общего главы всей секты. Общины иногда враждуют одна с другой, и между ними, по-видимому, не существу­ет никакой связи. По временам только в среде духоборцев является какой-нибудь отдельный предводитель, пользующийся в течение своей жизни неограниченной властью над той общиной, в ко­торой он родился. Так, например, в половине прошлого столетия, подобный предводитель, по име­ни Колесников, явился в селе Никольском, Екатеринославской губернии. Духоборцы, над кото­рыми в 1791 г. было наряжено следствие, отзы­вались о нем, чрез несколько лет после его смерти, не иначе, как с глубоким уважением. Говорят, что Колесников умел читать и писать, что в то время была большая редкость между кре­стьянами. Сверх того, он обладал природным умом и замечательным даром слова. Расколь­ники уважала его в особенности за его строгий образ жизни; у него было небольшое состояние, которое он употреблял на богоугодные дела. Народ подчинился его влиянию до такой степени, что дом его сделался центром, где обсуждались все дела и интересы молоканской секты. Праздни­ки и воскресенья были посвящены им на поучение народа.

Но самый знаменитый из вождей секты, имя которого сохранилось до нашего времени, был, бесспорно, Капустин. Происхождение его и первое время жизни до той поры, когда он выступает в качестве главы секты, совершенно неизвестно. Если верить слухам, он был когда-то крепост­ной, отданный, по воле своего господина, в солда­ты за какую-то провинность. Вышедши из гвардии с чином унтер-офицера, он оставил Петербург и поселился в среде молокан, в Там­бовской губернии, где секта эта была очень рас­пространена. Неизвестно, принадлежал ли он сам к секте, но, спустя несколько времени по прибытии, он объявил себя пророком и стал проповедовать. Число его последователей быстро возросло. Вскоре это новое учение породило между молоканами религиозные распри, заставившие приверженцев нового проповедника отделиться от коренной секты и переселиться в Таврическую губернию, в Мелитопольский уезд.

Еще в 1801 году духоборцы села Никольского, Екатеринославской губернии, испросили у импера­тора Александра позволение поселиться на берегах реки Молочной в числе тридцати семейств. Находясь в благоприятных обстоятельствах и не будучи ничем стеснены, переселенцы эти до­стигли вскоре такого цветущего состояния, что об­ратили на себя внимание всех духоборцев других местностей. К ним-то поспешили присоединиться, с разрешения правительства, ученики Капустина, бежавшие из Тамбовской губернии.

Тогда роль Капустина сделалась еще блиста­тельнее. Его красота, величественная фигура и не­обыкновенный дар слова, вместе с нравственной силой, подчинили ему все умы; сектанты добро­вольно покорялись ему и признавали над собой его власть: он царил над ними как царь, или скорее как пророк.

Он особенно развивал верование в переселение душ, существовавшее, впрочем, у них и до него. Он учил также, что Христос родится в каждом верующем, что Бог проникает в к каж дого, потому что когда слово стало плотью, то и каждое божеское действие на земле облеклось на вечное время плотью, т. е. стало человеком; од­нако каждая человеческая душа, по крайней ме­ре пока существует сотворенный мир, составляет особый индивидуум. Бог выбрал самого совершенного и самого чистого из людей, какие только были, и поселился в личность Иисуса Хри­ста, и, таким образом, душа Иисуса стала совер­шеннейшею и чистейшею изо всех человеческих душ. После того как Бог явился уже раз людям в образе Иисуса, Он пребывает всегда в человеческом роде, и живет и обнаруживает себя в каждом верующем. Но куда же дева­лась индивидуальная душа Иисуса? По закону переселения душ, она неизбежно должна была посе­литься в другое человеческое тело. Иисус сам сказал: «Я останусь с вами до конца дней!» Та­ким образом, душа Иисуса, предпочтенная самим Богом всем остальным человеческим душам, из поколения в поколение переходит постоянно в новое тело, и, в силу ее высоких способно­стей и по особому и необходимому повелению Божию, она постоянно удерживает сознание о всех прежних состояниях, пережитых ею. Поэтому человек, в котором она обитает, знает, что в нем душа Иисусова. В первые века после Хри­ста убеждение это было так распространено ме­жду верующими, что каждый тотчас признавал нового Иисуса, и каждый новый Иисус руководил христианством, был главою его и разрешал все религиозные споры. Каждого нового Христа назы­вали папой. Однако скоро ложные папы овладели престолом Иисуса. Истинный Иисус удержал при себе только небольшую горсть верных и истинно верующих, как он предрек это еще в Новом Завете: «Много званных, мало избранных». Эти истинно верующие — суть духоборцы, а поэтому ме­жду ними постоянно находится Иисус и душа его обитает в одном из них. «Так Сильван Колесников в Никольской, которого еще хорошо знали многие старики, из вас, был истинный Иисус, теперь же, как верно то, что надо мною небо, а под моими ногами земля, так верно и то, что я истинный Иисус Христос, ваш Господь, а потому падите на колена и молитесь мне»!

Все пали на колена и молились ему.

 

Путешествие по Закавказью

в 1864—1865 г.

Василия Верещагина

VI

(Окончание)

 

Учение духоборцев. — Колония духоборцев. — Славянка. — Происхождение колонии. — Посвящение Александра I. — Догмат духоборцев. — Их простодушие. — Анекдот. — Богослужение. — Я присутствую при обрядах. — Псалмы. — Объяснение. — Недоверие. — Новый губернатор. — Молокане. — Подразделения их. — Чистые. — Скакуны. — Религиозное чтение. — Странные церемонии. — Скакание. — Конец путешествия.

 

Духоборцы поселились на Молочных Водах, в девяти деревнях. В 1833 году там жило до 4000 душ.

Капустин ввел между ними полную общность имущества. По его распоряжению, поля обрабатывались общиною, жатва делилась самим Капустиным между всеми; открыты были магазины на случай голодных годов; развились всевозможные отрасли промышленности, приготовляли хорошие ремни, красивые шапки и т.д.; колония, видимо, расцветала.

Около 1814 года Капустин попал под суд за привлечение других к своей вере, посажен в острог, но скоро был освобожден на поруки. Его последующая судьба темна; скоро стало известно, что он умер и погребен. Начальство хотело в этом увериться, разрыло могилу и нашло там мужчину с длинной рыжей бородой, тогда как Капустин брюнет и всегда брил бороду; лица нельзя было разобрать. Жена Капустина жила уже некоторое время на острове при устье реки Молочной, в семи верстах от деревни Терпение, недалеко от Азовского моря. Скоро зажиточные духоборцы начали брать паспорты в Лугань под предлогом закупки лошадей. У начальства возбудилось подозрение; оно стало допытываться у жены Капустина и узнавать в окрестности, но ничего не открыло. Только уже много позднее и после того, как Капустин в самом деле умер в 1820 году, открыта была неподалеку от прежнего жилья Капустина, пещера, в которой он провел последние годы своей жизни. Я также видел эту пещеру; очень узкий вход, вероятно прежде замыкавшийся дверью, ведет от берега зигзагообразным коридором в комнату, где стояла постель и печка. Свет проникал в нее через деревянную трубу, выходящую наружу и скрытую кустарником.

После смерти Капустина, Христос, по уверению сектантов, перешел в сына его. Он уверил своих последователей, что душа Христа имеет власть соединяться с любым человеческим телом, которое она выберет, и что она поселится в теле его сына. Сына этого звали Иларионом Калмыковым. Чтобы избавить его от рекрутчины, Капустин отправил свою беременную жену к ее отцу, Калмыкову, чтобы она там родила, и впоследствии снова выдал ее замуж за ее ребенка, признанного за незаконнорожденного, названного Иларионом Калмыковым. Илариону было 15 лет, когда умер его отец. Но он не унаследовал духа отца: он предался пьянству, порядок распался между духоборцами, общность имущества нарушилась. Он умер в ссылке, в Ахалцыхе, на Кавказе в 1841 году, и оставил после себя двух малолетних мальчиков; духоборцы надеются, что в одном из них, на тридцатом году жизни, явит себя Христос.

При распадении общего порядка выказался деспотизм предводителей и старшин. У Капустина был совет из тридцати старшин, из которых двенадцать считались апостолами. После его смерти, при его слабом сыне, они управляли всем. Но когда слишком многие были посвящены в таинственные мистерии, то начались подозрения, недоверие, наговоры, опасались открытия. Тогда совет старшин признал себя полновластным инквизиционным трибуналом. Выражение: «кто отречется от своего Бога, да погибнет от меча», получило произвольное толкование. Дом заседания суда назывался рай и мука; место казни было на острове, при устье Молочной. Уже за одно подозрение в измене или в переходе к православию, люди наказывались пыткой и смертью. В продолжение двух лет пропало, большею частью бесследно, до четырехсот человек. Последнее расследование со стороны правительства дало ужасные результаты: найдено было несколько заживо похороненных, многие изуродованы. Следствие, начавшееся в 1833 г., окончило свои занятия в 1839 г. Тогда государь приказал всех духоборцев с Молочной переселить на Кавказ, разделить их там и иметь над ними строгий полицейский надзор. Остаться разрешалось только тем, кто пожелает перейти в православие. Это повеление было сообщено им генерал-губернатором графом Воронцовым. Вследствие этого, в том же 1841 г., наиболее ревностные духоборцы, в числе 800 человек, были переселены на Кавказ, и между ними Иларион Калмыков с семьей. В 1842 году переселились еще восемьсот человек, а в 1843 г. девятьсот человек. Часть перешла в православие, чтобы остаться на месте; многие возвращаются теперь из своего нового отечества, где им очень тяжело живется, и принимают православие. Но более чем вероятно, что переход этот совершенно внешний. Если бы правительство открыло у них училища, послало бы к ним умных, набожных и деятельных священников, то невежественная толпа могла бы честно отказаться от своей веры, а иначе из них образуются лицемеры.

В 1817 году в России были два квакера, Аллан из Англии и Драгет из Пенсильвании. В то время было распространено воззрение, что у духоборцев те же религиозные основания, что и у квакеров. Император Александр, которому эти квакеры были представлены, сам предложил им познакомиться с учением духоборцев. Они отправились на Молочную. Тогдашний директор колонии меннонитов, статский советник Контениус, свез их к духоборцам и устроил род религиозного диспута между квакерами и некоторыми умным духоборцами (Капустин тогда уже умер или скрывался). Конечно, разговор велся через переводчика и длился половину дня. Со стороны духоборцев выступил известный Гришка, ловкий и бойкий малый. Духоборцы говорили уклончиво, двусмысленно; они мастерски умеют вести такой разговор; англичане держались стойко, и наконец духоборцам нельзя было более отлынивать. И когда они на категорично поставленный им вопрос: «Верите ли вы в Христа, единородного Сына Божия, второе лицо Св. Троицы?» отвечали: «Мы верим, что Христос был хороший человек, и ничего больше», то Аллан закрыл себе глаза рукою и вскричал: «мрак!». Тотчас после этого оба англичанина уехали.

Сделав небольшое отступление, продолжаю рассказ о посещении мною духоборцев.

С высоких горных вершин мы увидели под нашими ногами долину, где находится колония духоборцев; колония эта называется Славянка. Мне говорили, что несколько подальше, за соседними горами, также живут целые селения раскольников, но их я не посещал.

Вскоре мы встретили самих духоборцев, которые возвращались многочисленными толпами в свои дома, неся на плечах косы и грабли. На них были белые рубашки, засунутые в широкие панталоны, как у солдат, а на головах надеты фуражки с широкими козырьками.

Все они казались очень веселы, разговаривали и смеялись между собой, а встретившись с нами, вежливо поклонились, снявши фуражки.

Деревня Славянка находится в ущелье, на берегах быстрой реки, текущей с гор и впадающей в Куру; от этого места до Елизоветполя считается более шестидесяти верст.

На горе не видно почти никакой растительности, но в самой колонии много деревьев и зелени. Население деревни состоит в настоящее время из двухсот пяти семейств, не считая шестисот холостых мужчин.

Духоборцы были выселены в эту страну из Таврической губернии, в которую лет двадцать тому назад их точно также выселили из внутренних губерний России. Многие старики еще помнят место своего рождения в Тамбовской, Саратовской и других губерниях.

Первая партия эмигрантов прибыла сюда в 1840 году, а другие — несколько позже. В начале жизнь их была очень тяжела: необходимость принудила эмигрантов сперва поселиться у соседних армян, где им пришлось много терпеть от враждебно смотревших на них татар, которые без церемонии грабили их и иногда даже убивали.

Постройка домов представляла большие затруднения, потому что лесов не было в окрестности, а перевозка бревен по гористым дорогам была чрезвычайно неудобна. Вследствие этого многие из духоборцев, с отчаяния, снова обратились в православие и вернулись в Россию.

Другие, между тем, стали устраиваться мало-помалу, насколько возможно, и в настоящее время, то есть по прошествии более двадцатипятилетнего непрерывного труда, колонии духоборцев, которых числом, кажется, четыре, живут оседлою жизнью и процветают, несмотря на зависть окрестных туземцев.

В прежнее время секту духоборцев строго преследовали и употребляли всевозможные средства, чтобы воспрепятствовать их распространению. По этой-то причине духоборцы и были изгнаны сначала в Тавриду, потом в еще более пустынные места, и даже в настоящее время их продолжают еще ссылать в Закавказские горы.

Император Александр I, будучи сам несколько склонен к мистицизму, посетил их, когда они еще находились в Таврической губернии, и присутствовал при их богослужении. Его посещение оставило в духоборцах благодарное воспоминание; император обошелся с ними очень благосклонно и улучшил их гражданский быт, до тех пор весьма не завидный.

«Только с этого дня, — говорят духоборцы, — на нас стали смотреть как на людей. Теперь мы можем возить в город продавать скот или что другое, можем запасаться там провизией и покупать что хотим; а прежде купцы и прохожие ругали нас язычниками, так что нам просто не было проходу, и в городе нас притесняли и проклинали на каждом шагу».

Эти гонения и притеснения и теперь еще памятны всем, и потому, хотя положение вещей изменилось к лучшему, духоборцы имеют мало последователей.

Основную идею религии духоборцев можно объяснить в коротких словах. Все их верование заключается в одной формуле: «Бог един в трех лицах: Бог Отец, или память, Бог Сын, или разум и Бог Дух святой, или воля; словом, Триединый Бог».

У них нет священных книг, и они не признают ни Евангелия, ни Библии, ни посланий, ни святых писаний Отцов православной церкви. «Все эти книги, — говорят духоборцы, — написаны людьми, а все что от людей, то несовершенно».

Понятия духоборцев об Иисусе Христе довольно смутны; признавая его Сыном Божьим, они не могут понять, зачем он приходил на землю и страдал как простой смертный. Их вера в Христа основывается только на том, что сказано о нем в псалмах Давида, передаваемых духоборцами друг другу изустно, из поколение в поколение. По выпискам, которые я приведу ниже из этих псалмов, можно будет судить, действительно ли текст их принадлежит Давиду, пользующемуся у них большим уважением. Может быть в самом начале, когда духоборское учение только что создавалось, эти молитвы имели какое-нибудь значение, но впоследствии, при изустной передаче их от отца к сыну, духоборцы, по невежеству, вероятно, исказили многие слова и даже целые фразы до такой степени, что смысл их сделался смешон.

Тем не менее, они убеждены, что каждое слово их псалмов прямо исходит из уст самого Давида; пренебрегая всем написанным, они верят только совершенно непонятным и нелепым изустным преданиям.

Так, например, кроме царя Давида они почитают еще трех ветхозаветных пророков: Ананию, Азарию и Мисаила.

•  Почему же это так? — спросил я.

•  Что такое?

•  Я у вас спрашиваю, за что вы почитаете Ананию, Азарию и Мисаила?

•  За то, что они до конца оставались у креста Господня; апостол Петр отрекся от Христа, а они остались ему верны.

•  Но, — заметил я, — эти люди жили задолго до Рождества Христова, и потому никак не могли быть свидетелями его страданий.

•  Не наше дело об этом рассуждать; мы должны этому верить, так как нам передавали отцы наши.

•  А знаете ли вы, — спросил я у беседовавших со мной стариков, — еще кроме Давида, другого ветхозаветного пророка, по имени Исаию, который тоже предрекал пришествие Христово?

•  Какой же это Исаия? — возразили они. — Может быть это Авраам, или Исав, или Иаков?.. Они жили так давно, что теперь их не разберешь.

Святых, признаваемых греческою церковью, они считают просто за людей добродетельных, не более.

Уважение к властям политическим или правительственным начинает уже составлять часть их догматов, хотя они не совсем убеждены, что это уважение согласуется с основными принципами их религии, но необходимость заставила их исполнять это на практике и забыть их прежнее, любимое правило:

Я ничего не боюсь,

Во всем полагаюсь на Бога .

Эти стихи напоминают мне один анекдот.

Однажды в воскресенье, когда духоборцы, празднуя этот священный день, предавались излишнему употреблению водки, один отставной солдат, которых много есть между раскольниками, начал с кем-то браниться под моим окном.

Я послал моего проводника, из казаков, унять его и слышал из окна, как они спорили между собой:

•  Как тебе пришло в голову придти сюда шуметь? — говорил казак. — Здесь живет проезжающий чиновник! Что же ты делаешь?

•  Пьяница посмотрел с презрением на моего посланного, подбоченился и пропел ему в ответ:

Я ничего не боюсь,

Во всем полагаюсь на Бога .

Обидевшийся казак воротился ко мне, говоря:

•  Ничего с ним не поделаешь, ваше благородие. Он пьян!..

«Мы почитаем государя, — говорят духоборцы, — это нас напрасно винят, будто мы властей не признаем. Государя нельзя не почитать; только мы его не называем отцом, как православные».

Я сам имел случай присутствовать при обрядах духоборского богослужения, они очень просты.

В воскресенье меня впустили в обыкновенную крестьянскую избу, чистую, просторную, хотя и низкую, в которой топилась большая русская печь. Там уже собрались все верующие: мужчины по одну сторону, женщины по другую; старухи сидели на лавках, а остальные стояли.

Церемония службы состоит в том, что все поочередно читают молитвы; если кто-нибудь ошибется, его тотчас останавливают.

•  Не так надо говорить!

•  Как не так? Ну так как же? Говори сам.

И если тот, кто прервал, в свою очередь ошибется, на него со всех сторон посыплются выговоры. Я заметил, что мужчины ошибались чаще, чем женщины: эти последние тверже знают молитвы, или, правильнее сказать, псалмы, и потому они, по большей части, останавливали других.

Псалмы эти они повторяют по несколько часов, до тех пор, пока переговорят все, что знают, или, — что случается часто во время тяжелой рабочей поры, — пока не заснут от усталости и не обличат себя всхрапываниями, раздающимися во всех концах комнаты.

По окончании молитв, собрание приступает к пению.

часть 13

Администрация города Ставрополя / Ставропольский государственный университет /
Ставропольский государственный краеведческий музей им. Г.Н. Прозрителева и Г.К. Праве

При использовании материалов книги не забывайте об авторских правах и указывайте пожалуйста ссылку на ресурс.

Издательство Ставропольского государственного университета, 2007


cron